Исповедь послушания

Мы пахали каждый божий день, в таком темпе и с таким режимом питания у меня быстро наступило состояние, близкое к анемии. Может быть, и сама анемия, не знаю. С самого утра меня преследовала тошнота, кружилась голова, меня жутко знобило. Однажды мне стало плохо прямо на службе, видимо, гемоглобин резко упал, лишь каким-то чудом я не упала в обморок. Таких, как я, было большинство, но все держались. Если кто-то из насельниц испытывал видимые проблемы со здоровьем, её отправляли на принудительное лечение в стационар. Для человека, живущего голой верой и мыслями, что только Господь может даровать здоровье - это сродни позору. Со временем, я научилась терпеть скачки боли, пережидать. В минуты приступа пряталась или садилась на корточки, притворялась, что что-то уронила на землю. А как по-другому? Мы должны были быть готовы к любой работе, болеть было некогда. Чтобы хоть как-то нас контролировать, Матушка-настоятельница ввела традицию (пока еще просто традицию), так называемых, открытых помыслов. Каждый из нас был обязан ежедневно брать в руки лист бумаги, и как можно точно описывать свои проблемы, как физические, так и духовные метания. Каждое утро, перед тем как получить послушание, нужно было отдать свой листок с внутренними помыслами. Поначалу, мне все это очень нравилось, потому что я любила всякого рода исповеди. В монастыре у меня не было особых искушений, поэтому я заполняла свой лист чем-нибудь нейтральным. Матушка-настоятельница хвалила меня за чистоту моих помыслов. Знаю, что ни в коем случае нельзя было писать о гордыне, возжелании или воровстве. За такие прегрешения можно было вылететь из монастыря, даже если сознаешься в содеянном и покаешься. Не знаю о возжелании, но случаи воровства были - и видела такое, и слышала. От голода и слабости многие тащили с кухни сахар, иногда чай, правда до сих пор не понимаю, где насельницы брали кипяток. Совсем ничего не писать тоже возбранялось, значит, в тебе сидит гордыня. Я помню тех, кто исписывал и по три-четыре листа за день - в основном, это приближенные к Благочинной фанатики. Матушка-настоятельница никогда никому не оглашала наши помыслы, это была тайна. Запоминай эти детали, потом сравнишь. Почему-то моя первая осень в монастыре вообще не отложилась в памяти. Помню только, что дождей толком не было, и мы почти всё время проводили на улице - жара спала, стало намного легче работать. С сентября по октябрь мы полностью очистили территорию, даже убрали доски, по которым раньше передвигались. Гордится собой было не принято, но тайком мы очень радовались нашим успехам. Мы по-прежнему очень плохо питались. Помню, как счастливые мы проходили в трапезную, садились за свои столы и ждали той жалкой порции, что была нам положена. За одним столом со мной сидели еще четыре насельницы - те, с кем я делила кров. Вечером нам подавали кашу, иногда яйца или рыбные консервы. Овощей почти не было, но раз в неделю нам полагалась ложка консервированного горошка. Помню, однажды нашу скромную вечернюю трапезу разбавил запеченный картофель. Ты бы видела мои глаза, когда дымящаяся тарелка опустилась на наш стол. Причем, другим столам пришлось довольствоваться только вареными яйцами. Никто не роптал и не высказывал удивления, благодарить тоже было не принято. На всё - Спаси Господи. Я знала, что Матушка-настоятельница мне симпатизировала - часто ставила меня во главе нескольких послушниц, когда мы проводили работы по расчистке. Я думаю, это от того, что меня легко было читать и контролировать - я была слишком юной для монастыря, слишком неопытной и честной. Как бы то ни было, но тот день, когда мне в рот попал кусок несоленого картофеля, запомнился мне на всю жизнь. Где-то через неделю после той трапезы, многие насельницы стали с волнением обсуждать скорую зиму с ее морозами, прогнозировали что-то совсем страшное - то ли до минус тридцати, то ли около того. Почему-то я не вслушивалась, как сейчас говорят, была на позитиве (смеётся - прим.автора), я порхала, постоянно молилась, даже приступы боли куда-то ушли. В начале ноября мы уже вовсю заклеивали окна, утепляли их ватой и бумажным скотчем, пытались заделывать и дыры в полу. Открытыми оставались вопросы с отоплением, которого попросту не было, и туалетом на улице. Насельницы постарше, у кого уже имелся опыт жизни в монастырях, очень переживали. Честно, я их не понимала и была настроена очень жизнерадостно - Бог в очередной раз посылал мне испытания, которые, как мне казалось, я была в состоянии пройти. Но когда температура упала до нуля, меня реальность как обухом по голове ударила - честно, я просто не ожидала, что будет так нестерпимо холодно. Холод в кельях стоял такой дикий, что в них невозможно было нормально прочитать молитву. Даже просто спать было нереально. Первой заболела Матушка Адриана - то ли гриппом, то ли воспалением легких, точно не помню. Ночью ей стало совсем плохо, и её увезли на скорой в больницу. Вскоре послушания, касающиеся уборки территории заменили на расчистку мусора внутри второго корпуса, хотя в нем было чуть теплее, чем на улице. Озябшими руками мы старательно выгребали целые ямы нечистот, помню, как поскользнулась и чуть не упала в одну такую - послушница вовремя схватила меня за руку и помогла удержать равновесие. На следующий день меня вызвала к себе Матушка-настоятельница - видимо, у нее имелись опасения на мой счет, не сбегу ли я. Она задала мне пару ничего не значащих вопросов и сказала, что теперь я буду жить в келейном корпусе, где размещались монахини и сама Матушка-настоятельница. Их корпус отреставрировали в прошлом году, там не было проблем с отоплением и туалетом. Вот так мне снова повезло. Честно, я тогда настолько отмороженной была (в прямом смысле), что даже не помню, как ползала перед Благочинной. Переехала я в тот же день. Кстати, до сих пор не могу спать, если в комнате больше двух человек (смеётся - прим.автора). Разумеется, мой переезд добавил пересудов - насельницы негодовали, почему меня так выделяет Матушка-настоятельница. Некоторые за моей спиной обсуждали откровенную грязь, но мне было все равно - наконец-то я была абсолютно одна. Сильных перемен в обустройстве не было - та же узкая кровать с тонким матрацем и единственная тумбочка, а, ну еще иконы Спасителя и Троицы на стене. Я прожила в абсолютном счастье еще два месяца, потом появилась Ольга.