Исповедь послушания

( - Так ты тогда пришла к ним? - прим.автора) Смеёшься? Никуда я не пришла. Я лежала на кровати в своей келье, от страха с головой спрятавшись под одеяло, и изо всех сил пыталась то ли забыть, то ли заорать, то ли уснуть. От нервов у меня ничего не получалось, поэтому я вставала, делала круг до тумбочки, потом садилась на колени и читала какую-то самодельную молитву - я просила Боженьку о защите, о здоровье, о помощи в избавления от дурных помыслов, ещё о какой-то ерунде. Это была одна из самых запоминающихся ночей в монастыре. Тогда со мной произошла какая-то моральная дефлорация. Вокруг меня было так много сестёр, казалось бы милосердных, но я знала, что не могу обратиться ни к кому из них. Мое смиренное стремление к религии, к вере и послушанию тогда обратились против меня. Я помню, как удавалось забыться на минуту-другую, потом я просыпалась снова, вскакивала и прислушивалась. Не знаю, чего я боялась - может, думала, что ко мне заявится Благочинная и за ноги потащит. Но, если честно, с утра было еще хуже. Я встала очень рано, еще раньше обычного, но смиренно ждала, когда проснутся остальные. Я не хотела оставаться одна, одиночество стало мне претить. Помню, как я еле-еле дождалась благословения на послушание, я ловила каждое слово, брошенное мне Матушкой, видимо, ожидая кары за отказ. Но никакой кары не последовало - Благочинная не отправила меня на тяжелые строительные работы, не выгнала из кельи, не отчитала, не наказала и вообще не предприняла никаких попыток унизить мое достоинство. Единственное, я не получила от нее привычной ласки, другие послушницы это тоже заметили и стали сторониться меня. Наверное, в этом и была суть моего наказания. Я физически чувствовала, как вокруг меня разрастается вакуум (прикуривает - прим.автора). Разумеется, думать так было полнейшим самообманом - за мной присматривали, а, лучше сказать, следили, но тогда я об этом не знала, моя наивность спасала мне психику. Курю, вспоминаю, каким я была все-таки странным ребёнком (улыбается - прим.автора) - например, мне почти никогда ничего не снилось. Очень редко такое случалось, что засыпая, я видела какие-то цветные картинки, наверное, поэтому я помню все свои сны. Сейчас расскажу тебе один из них. Это случилось со мной еще до смерти Люды, может, мне было тогда лет восемь. Мне приснилась, знаешь, такая большая породистая собака. Очень красивая - у неё было такое тонкое, пружинистое тело, коричневая шерсть и бешеная жажда охоты, в моем сне она вообще не могла стоять на месте, постоянно вертелась. Я видела ее со стороны, сверху, рядом, сбоку, когда она побежала, я побежала вместе с ней. Не помню, чем тогда сон закончился - я быстро проснулась. Потом, через каких-то пару лет, по телеку я увидела точно такую же собаку, представляешь, даже расцветка была такой же. Как-то я рассказала об этом сне Матушке-настоятельнице, писала о нем на бумажке как откровение моих помыслов (когда писать было особо нечего), не помню, какая у нее была реакция. Наверное, никакой. Так я к чему веду - знаешь, в чем главная особенность этой породы? Такая собака может загонять добычу без устали, иногда, входя в раж охоты, она просто не может остановиться и умирает от разрыва сердца. Матушка остыла ко мне или хотела казаться таковой. Сейчас я провожу параллели и понимаю, что она была, как та самая гончая - у неё была своя охота, и она уже не могла остановиться. Звучит безумно, знаю, но всё было именно так, а мне просто не хватало женского опыта, я была ласковой, я нуждалась в этой ласке, поэтому мне очень хотелось вернуть её расположение. Понимаешь, на Благочинной же держалось всё - весь наш замкнутый мирок, вся наша жизнь, в том числе, и отношения насельниц. Мне было восемнадцать, я не хотела стать изгоем в монастыре. Помню, как я пришла к ней, чтобы получить благословение на следующее послушание, встала перед ней на колени, как это делала обычно, и нежно поцеловала ей руку. Не так, как обычно. Матушка покровительственно мне улыбнулась и, совсем как раньше, с нежностью провела рукой по моим волосам. Это тяжело вспоминать. Ладно. Помню, была суббота, было очень тепло, светило солнце. Строители вовсю ремонтировали старый корпус - на тот момент, они уже успели вставить пластиковые стеклопакеты и теперь занимались укреплением фундамента. По мере возможности, им помогали и сёстры, в основном те, которые в чем-то провинились перед Матушкой-настоятельницей. В то утро ко многим приехали родственники (это нормальная практика), они передавали насельницам какие-то личные вещи, лекарства или нижнее бельё. Почти все родственники вели себя очень скованно, редко, когда кто-то из них принимал решение остаться на службу, в основном, они только передавали пакеты и быстро уезжали в свою зону комфорта. Насельницы после таких визитов ходили в радости, а Ольга всегда присутствовала при этих встречах. Я знала, что ей крайне не нравилось, когда в монастыре находились посторонние. По крайней мере, в тот день я несколько раз наблюдала выражение недовольства на ее лице. Сейчас мне кажется, что Ольге просто не хотелось спускать насельниц с тяжелого эмоционального контроля. Все-таки, семья - это довольно весомая причина для всего, семья могла попробовать вернуть своего члена семьи, семья имела рычаги давления, которых пока не было у Ольги. Видимо, ей быстро удалось донести эту простую истину и до Матушки-настоятельницы - с той субботы встречи с родственниками свели к минимуму. Знаю, что насельницы очень расстроились. Мне было очень жаль насельниц. Почему-то за все происходящее я чувствовала свою личную ответственность. У моих родителей тоже был адрес монастыря, но они никогда не приезжали. Думаю, они вычеркнули меня из своей жизни сразу, как только я уехала из дома. Это странно для людей, у которых остался последний ребенок, и совершенно обычно для моих родителей. Никогда не забуду, как сидела на заднем дворе и отмывала цветочные горшки в эмалированном тазу. В тот день на вечернюю трапезу должны были подавать дичь, меня тошнило, когда радостно перешептывающиеся сёстры смотрели, как тащат по Задворью тушу кабана. Кабан - очередной подарок от Ольги, на этот раз она не делала секрета из предстоящей трапезы. Я так и не поняла, откуда он, но не удивлюсь, если это Ольга его и застрелила. Для его разделки и приготовления рабочие оборудовали что-то вроде мангала на кирпичах, откуда-то принесли огромный казанок и теперь разводили костер. Я старалась не думать о смерти, о крови, о несчастном кабане, просто молила Бога прекратить это Средневековье. Помню, как подняла глаза и увидела Ольгу, вальяжно сидевшую на тех самых ступенях. Она тоже смотрела на меня, но не более, чем на тупоголовую испуганную дичь. Потом я поняла, что притворяться пустотой - это единственно верная тактика при соприкосновениях с Ольгой. Но мне еще предстояло понять, как вести себя с Матушкой.