Исповедь послушания

Кстати, тогда мне мясо кабана показалось до жути отвратительным (смеётся - прим.автора). Больше я его в жизни не ела. Ладно, не в этом суть. Помнишь, я болела тогда? Шли дни, но скрытая инфекция никак не хотела покидать моё бренное тело, а я не хотела признаваться в этом Матушке-настоятельнице, в итоге, всё это вылилось в жуткий цистит. Днём все было более-менее терпимо, я была вечно занята послушаниями и молитвами, а ночами в буквальном смысле умирала от боли. В келейном корпусе был всего один общий туалет, и располагался он на первом этаже. Чтобы никто не раскрыл мой секрет с болезнью, мне приходилось соблюдать большую осторожность. Не я, а болезнь диктовала мне условия. Через пару дней мне стало намного легче, но привычка блуждать по ночам никуда не делась. На автомате я просыпалась, вставала с кровати, наступала пятками на голый пол, ругала себя, но все-таки шла до туалета. Я не замечала, что всё время была не одна. В одну из таких вылазок я в буквальном смысле наткнулась на двух ласкающих друг друга сестёр. Это были не молоденькие послушницы, сбившиеся с Пути, а взрослые благочинные монахини, у которых были годы послушания, некогда полноценные семьи, даже дети за пределами монастыря. Они очень испугались, помню их возбужденный шепот, они призывали к моей жалости, умоляли ничего не рассказывать Матушке-настоятельнице. Честно, я вообще не понимала, что происходит. Понимаешь, мой мозг даже не знал такого слова - лесбиянка. Ступор. Непонимание и отрицание. А я ведь даже ни разу ни с кем не целовалась. Поцелуи. Такая глупость. Пойми, я ни разу не видела секс, даже на картинках. Я ни разу не трогала себя там, я ничего не знала о плотском удовольствии. Неожиданно мне стало их жаль. Я смотрела на двух абсолютно голых женщин, а видела бескрайнее, сломанное одиночество. Я пообещала им, что не расскажу об увиденном, и я исполнила эту клятву. В то утро все вели себя как обычно, ничего не предвещало беды. Мы спокойно пошли к Благочинной, встали на колени и ждали своих послушаний. Помню, как, наконец, решилась поднять взгляд на Матушку-настоятельницу - она сидела на стасидии, но не улыбалась, как это было обычно, а молча смотрела на нас, на свою паству. Рядом с Матушкиной стасидией сидела Ольга. Вот тогда-то я и занервничала. Ужасные минуты ожидания! И вот, наконец, Матушка-настоятельница негромко назвала два имени и попросила этих монахинь встать с колен. Все замерли, честно, мне кажется, никто не дышал. Когда монахини послушно поднялись с колен, Матушка сорвала с одной из них черный клобук (одно из серьезнейших наказаний) и кинула его в угол. Благочинная не орала, но было видно, какого труда ей это стоило. Она зачитывала строки из Лествицы наизусть, она, не стесняясь, била нас словами "лесбиянка" и "блуд". Она обращалась к двум согрешившим монахиням, но постоянно смотрела только на меня. Ни разу в её речи не прозвучало моё имя, но я знала, что теперь обо мне думают остальные. Монахинь выгнали. Они куда-то уехали, не знаю куда, об их судьбе мне больше ничего не известно. Наверное, они до сих пор считают меня предательницей. Я налью воды, ладно? Знаешь, что меня тогда поразило? Все насельницы вели себя довольно спокойно, обыденно, как будто ничего и не произошло. Помню, как спокойно Матушка раздавала всем послушания, как благословляла насельниц, как они целовали ей руки. Они сидели перед ней на коленях, некоторые плакали. Меня она к себе не подзывала. Вскоре, остались только мы втроем - Матушка-настоятельница, Ольга и я. Мое состояние тогда было на грани истерики. Матушка видела, как трудно мне было сдерживать слёзы, она подошла ко мне и легонько дотронулась до спины, я до сих пор помню эти прикосновения. Она не обращала внимания на то, что мы были не одни, только негромко спросила у меня, почему я не сказала ей про свою болезнь, на что я ответила, что мне было стыдно. Благочинная улыбнулась мне, назвала меня глупым дитём и сказала, что если я чего-то хочу или мне что-то нужно, достаточно просто попросить. После чего, протянула пачку с таблетками. Представляешь, она держала их в руках всё это время. Потом она поцеловала меня в лоб, немного задержавшись в поцелуе. Не знаю, что я чувствовала тогда, правда. Я смотрела на Ольгу и очень старалась не заплакать. Так вышло, что после того случая, качество моей жизни в монастыре снова изменилось, только тогда я еще не знала, какую цену мне придется за это заплатить (грустно улыбается - прим.автора). Например, теперь мне каждый день полагалось париться в бане. Смешно? На самом деле, это невиданная роскошь для любой насельницы, это я тебе точно говорю. Я тебе не рассказывала про нашу гигиену, но, поверь, с этим всё было довольно плачевно. Баню топили каждый день, но париться так часто могла лишь Игуменья (Матушка-настоятельница) и приближенные к ней монахини, все остальные ходили в баню лишь два раза в неделю, строго по определенным дням. Предполагалось, что в другие дни мы сами найдем способы поддержания чистоты нашего тела и Духа. Обслуживала баню Матушка Мария, добрая, очень ласковая женщина, в ней вообще отсутствовала агрессия к кому-либо. В ее послушание входило всё - растопка, уборка, подготовка дров. Она с легкостью справлялась с тяжелой, мужской работой, или просто хотела показать Игуменье, что это послушание ей по плечу. Ходить в баню полагалось в чистой одежде, предварительно прочитав молитву по всем правилам. Долго париться не разрешалось - на все отводилось максимум минут двадцать. Шампуни, гели для душа, даже мочалки были под строгим запретом, на нас всех выделялся один единственный кусок хозяйственного или дегтярного мыла без отдушек. Разумеется, гигиена в монастыре очень хромала, но тут уж ничего не поделаешь - каждый выкручивался сам, как мог. Я, например, прятала в келье пластиковую бутылку, так и подмывалась. Оценила, какой царский подарок сделала мне Благочинная? (смеётся - прим.автора) Второе изменение касалось моего питания, и в этот раз, как мне казалось, мне удалось проявить твердость - я наотрез отказалась от нового меню. Не потому что я так любила каши, просто мне не хотелось есть то, что по сути в монастыре и быть-то не должно: сельдь, макароны с подливой, свинина, рис, бефстроганов, овощи, каждый день фрукты, и это только малая толика. Благочинная будто согласилась со мной, но на следующее утро каши и другая привычная мне пища, которую подавали уже просто ради приличия, окончательно исчезли. Теперь я обязана была есть то, что мне дают или умереть с голоду. Когда я приходила в баню (поздним вечером, после послушаний и молитвы), Матушка Мария с радостью встречала меня и отводила в парную. Помню, это единственная насельница монастыря, с кем я могла нормально разговаривать. Темы, конечно, касались только монастыря и жизни в строгости, послушании. Например, она могла спросить, слышала ли я, что подруга Матушки нашей Благочинной-то хочет заборы по всему монастырю поставить. Подруга Матушки - это Ольга. В таком случае, я отвечала, что давно пора, потому что не знала, какой ответ будет уместным. Как-то раз, она спросила у меня, почему я не хочу уйти в другой монастырь. Это был очень странный вопрос, я замешкалась с ответом, а потом хлопнула дверь. Мы переглянулись с Матушкой Марией и поняли друг друга без слов. На следующий день Матушку Марию отослали в Псковско-Печорский монастырь, больше я ее не видела. Я очень плакала тогда, серьезно, меня как прорвало - никак не могла успокоиться. Благочинная гладила меня по голове и шептала, что дружить с кем-то - это большой грех, что я должна понять это, а не подвергать себя соблазнам и искушениям. Вот уж не знаю, что за "искушения" могли быть у меня с Матушкой Марией, но после того, как очередная монахиня покинула наш монастырь, меня не просто обходили стороной, от меня шарахались.