Исповедь послушания

После случая с Матушкой Марией я стала осторожнее. Не знаю, как это объяснить, наверное, я еще больше замкнулась в себе - мне было, что сказать, но некому было говорить. Я вообще не понимала, как себя вести, и почему именно меня выделили из толпы насельниц. Я больше не могла найти ответы в месте, где всё для всех едино, где вещи сами по себе рождают простые помыслы, бесовский же прилог порождает помыслы злые. Я не могла найти ответы, но мне приходилось жить дальше. Теперь банными делами заведовали аж три насельницы, видимо один человек физически не способен был заменить Матушку Марию. С одной из этих насельниц я когда-то делила комнату. Я знаю, что они общались между собой, я слышала их негромкие разговоры, но стоило мне только появиться, как они тут же замолкали. Видимо, и этих мер было недостаточно, или Благочинная всё ещё сомневалась во мне - через пару дней приехала очередная бригада строителей и вскоре возвела новую добротную баню-сауну. Чтобы париться в ней, необязательно было наличие других сестёр рядом, поэтому я ходила туда в полном одиночестве. Казалось бы, всё, апофеоз дебилизма, но нет (смеётся - прим.автора), теперь Ольге, видимо, не хватило контроля. Вообще, у нее вечно было какое-то болезненное состояние - всё и всех держать под собой. Помню это утро четверга, для насельниц большая радость - банный день. В минуты их купания я была предоставлена самой себе, странное состояние для послушницы, скажу я тебе. Погода ещё стояла не ахти - тучи, но тепло, я сидела на крыльце, смотрела, как вереница послушниц двигается в сторону бани. Буквально через секунду они почему-то останавливаются перед самым входом. Это меня удивило - неужели ввели какие-то новые правила? Нет, вроде, заходят, но как-то неуверенно, мнутся. Меня очень распирало любопытство, но любопытство - грех большой, если кто увидит мой интерес, добра не жди, поэтому я умирала от любопытства, но продолжала сидеть на месте. Всё открылось глубоким вечером, когда настало время моих банных процедур, к слову, тогда я ещё пользовалась хозяйственным мылом, только мне его давали не лично в руки, а клали в маленький шкафчик при входе. Помню, как я подходила к бане и заметила красный огонёк, я была не совсем потеряна для жизни (смеётся - прим.автора) и прекрасно знала, что это такое. Глазок камеры был направлен на крыльцо, я зашла внутрь и снова наткнулась на красную точку. Теперь-то мне стало понятно роптание насельниц. А ещё мне стало страшно (я же была совершенно одна), помню, как едва дышала тогда, как на автомате полезла в шкаф за мылом, но в шкафу было пусто. У меня не было другого выхода, кроме как пойти к Матушке-настоятельнице. Ну, мне почему-то тогда так казалось. Никакого страха не было, я молча старалась унять гнев внутри себя, и у меня даже почти получилось, но я продолжала негодовать, почему Благочинная дала согласие на установку камер. В общем, я очень быстро к ней пришла. Я знала, что надо было сесть на колени - я села, и просить - я спросила. Помню, как Матушка взяла меня за подбородок, нежно, но властно, и не сводя с меня взгляда, сказала мне, что камеры - это только для порядка и исключительно нашей безопасности, мол, многие насельницы преклонного возраста, и им может стать плохо от жары и пара. Я не поверила ей, хоть и очень хотела верить. Тогда я спросила Матушку и про мыло - поверь, это было очень унизительно, сидеть на коленях и умолять, чтобы мне выдали плохо пахнувший омылок. Благочинная улыбнулась мне и сказала, чтобы я брала всё необходимое в шкафу на втором этаже. Мне пришлось уйти ни с чем, я плелась до этой новой, неуютной бани, чувствуя себя совершенно разбитой. Раздеваться следовало под глазком камеры, потому что от неё было не спрятаться. Я постаралась снова убедить себя лишь в своей испорченности, раз думаю о Благочинной в таком плохом свете, но, веришь, у меня больше не получалось. В новой монастырской бане было целых две парилки - Игуменская (для Игуменьи и ее приближенных) и обычная, для всех. Первое время я упорно ходила в обычную, но однажды я пришла и обнаружила замок на двери. Мне ничего не оставалось, как подняться в парилку самой Игуменьи. Вот так со мной играли. Удивительно, но пока мы скребли себя плохим мылом, от которого жутко стягивало кожу, и которое едва промывало волосы, Игуменья не грешила пользоваться продуктами французских парфюмеров, помню, я, как зачарованная, разглядывала пузырьки, где ни слова не было по-русски. Я догадывалась, чьи это подарки, и какая на них цена, поэтому не рискнула взять и попробовать. Мне даже прикасаться к этому не хотелось. Видимо, Матушка-настоятельница прекрасно видела мои сомнения и метания, ну, или меня уже неплохо глючило на подставы, но дня через два после установки камер, одна из насельниц, убираясь в бане, поскользнулась и сломала ногу. Помню, как приехала скорая и увезла несчастную в больницу, обратно в монастырь она, кстати, так и не вернулась, но это потом. Сразу после того, как насельницу увезли на скорой, мы стояли на коленях перед Благочинной и её верной Ольгой, и слушали проповеди про заповеди Божьи, про благие помыслы, и что сам Бог велел нам установить камеры. Что Ольга послана нам Богом за нашу праведную жизнь и молитвы, что теперь она всегда будет с нами - охранять наш монастырь и помогать ему. Ольга не вступала, но почему-то тоже смотрела на меня. Все тогда в каком-то экстазе находились, насельницы каждое слово ловили, некоторые начинали бить поклоны. Они верили во всё это, а мне хотелось сквозь землю провалиться. Помню, на следующий день, в воскресенье, к нам, как обычно, приехал отец Сергий, он нас всегда и исповедовал. Не знаю причин, но между отцом Сергием и Матушкой-настоятельницей всегда было какое-то напряжение или, лучше сказать, противостояние. Это вдвойне странно, потому что отец Сергий был очень добр к нам, всегда говорил, что мы, монахини, хоть и грешные, но Божии. Исповедоваться мне ему очень нравилось. Знаю, что ему нередко жаловались на Матушку, на нашу тяжелую жизнь, только ему открывали душу. Но, наверное, опять вмешалась Ольга, я знаю, что это именно она нашептывала Благочинной, мол, к чему посторонний в монастыре, к чему ему наш уклад знать и лезть к нам со своим Уставом. Может, она говорила что-то другое, не знаю, но это была наша последняя исповедь отцу Сергию. Теперь исповедоваться нам полагалось только Матушке-настоятельнице.