Исповедь послушания

Не знаю, как я очнулась, не помню. Я лежала на спине и не могла понять, что со мной и где я. Помню, как я открыла глаза, повернула голову и увидела Ольгу, она сидела рядом со мной, на её руке блестели золотые часы, а её пальцы играли с деревянными чётками. Она молча потрогала мой лоб своей холодной ладонью, я спросила у нее, почему я здесь, но она лишь задумчиво посмотрела на меня, будто что-то решала для себя, потом усмехнулась и сказала, что позовет Матушку. Из её рта неприятно пахло алкоголем, такой запах частенько бывал у моего отца после смерти моей сестры. Ольга забросила чётки на подоконник, подмигнула мне и вышла из кельи. Когда она вышла, я смогла осмотреться, вернее, понять, как сильно отличается эта просторная келья от моей скромной обители. Здесь было куда больше мебели и личных вещей - книг, икон, одежды. Тогда я не узнала это место, потому что никогда до этого здесь не была. Помню, как быстро пришла Благочинная, как прикрыла за собой дверь, помню, как она склонилась надо мной, как гладила меня по волосам, целовала мое лицо. Она шептала, спрашивала у меня, правда ли всё это, правда ли то, что про меня говорила Матушка Глаша. У меня не было слов, меня душили слёзы, я отрицательно качала головой и очень старалась не заплакать. Она продолжала меня целовать, но не было ни одного поцелуя в губы, она не переходила грань, но поцелуи эти были на грани целомудрия (курит - прим.автора). Тогда ничего не было, пришла какая-то послушница и проводила меня в мою келью. Странно, но именно после происшествия с публичным унижением, поклонами и обмороком ко мне потянулись насельницы. Они всё еще не решались со мной заговорить, но на их лицах читалось какое-то нетерпение, они напоминали мне живеньких, но испуганных зверьков, волей случая живущих со мной в одной норке. Я тоже не могла им открыться, потому что до сих пор не знала, кто же следит за мной, я старалась вести себя очень осторожно, лишний раз не поднимать глаз и не открывать рот, во всех насельницах я видела ростки предательства, но, конечно, это было не так. Сейчас я понимаю, что они просто боялись оказаться на моем месте. Не уверена, что кто-то действительно мне сочувствовал, но однажды я готовилась ко сну и обнаружила яблоко под своей подушкой, видимо, яблоко положила туда какая-то послушница, когда убиралась в моей келье. После года тотального игнора, такое проявление внимания было для меня очень дикими и странными. Я не переставала быть зашуганной, я очень боялась последствий, поэтому то яблоко мне пришлось выкинуть. Вообще, вспоминаю, странные, конечно, это были времена - постоянная стройка, шум, гвалт, к нам постоянно приезжали какие-то люди на дорогих машинах, им разрешалось ходить по территории монастыря, но они предпочитали оставлять щедрые пожертвования и уезжать. Мы должны были встречать этих людей, вести себя с ними очень скромно и даже не сметь улыбаться (смеётся - прим.автора). И вот, представляешь, на фоне всего этого у меня в жизни появляется Регина. Тогда, кстати, уже началась "текучка" в монастыре - к нам тянулись верующие со всей России, были послушницы и с Украины, и с Польши, приезжали даже с Казахстана. Регина, лучик мой, приехала со Ставрополя, она получила благословение на постриг в монахини и очень просилась отправить её именно в Коломну, в наш монастырь. Я не знаю, как тебе описать её - светлая, добрая, чистая, задорная, правда, очень хорошая девчонка, вечный моторчик. Сейчас я не вспомню, как мы сблизились, наверное, она сама подошла ко мне, потому что я бы никогда не решилась сделать первый шаг. Так как разговоры и дружба всё ещё были под строгим запретом, мы писали друг другу записочки - всякую ерунду про послушание, чистые мысли, про нашу работу в монастыре. Я так и не поняла, кто сдал нас Ольге, или она сама догадалась. Просто однажды Ольга подошла ко мне, сунула мне в руки наши с Региной записочки и сказала, что мне лучше не глупить и не расстраивать Матушку своими дурацкими выходками. Ольга сказала мне, что Матушка-настоятельница ничего не узнает, но для этого мне нужно отпустить Регину, потому что ей не место в нашем монастыре и не место рядом со мной. Тогда меня поразила эта холодная расчетливость - Ольга предлагала мне пойти на сделку, прекрасно понимая, что с Региной у меня ничего нет, она знала, что я соглашусь, и она была права - я согласилась. Тем же вечером, после трапезы нас всех собрала Матушка-настоятельница и сказала, что сейчас нам сообщат кое-что важное. Помню, как Ольга вышла вперед, улыбнулась мне и начала говорить, она говорила, что Регина - лгунья и озабоченная лесбиянка, что Регина грязная, и никогда ей не видать монашеского пострига. Свой "разоблачающий" рассказ Ольга дополнила некоторыми личными подробностями, которые знала только я и Регина, я понятия не имею, откуда об этом узнала Ольга. Разумеется, всё сказанное в адрес Регины было ложью, думаю, многие послушницы это прекрасно понимали, но молчали, потому что так было безопаснее - никто не хотел вылететь с позором из монастыря или, не дай Бог, однажды случайно сломать ногу. От этой Ольгиной "исповеди" меня затошнило, или меня просто тошнило от Ольги, я не знаю. Я видела, как плачет Регина, у меня разрывалось сердце, но, правда, я ничего не смогла сделать. Я никак не могла защитить своего друга, хотя прекрасно понимала, какую боль она сейчас испытывает. Я не знаю, что сейчас с Региной и где она, не знаю, привел ли её Путь к Богу. У меня до сих пор сохранился в памяти ее адрес, я несколько раз порывалась написать ей письмо, и каждый раз меня что-то останавливало. Знаешь, я правда очень страдала тогда, ведь я действительно была очень привязана к Регине, хоть и прекрасно понимала, что без нее мне лучше. Звучит жутко, я знаю, но, поверь, в монастыре свои законы. Да, я могла рыдать хоть ночи напролет, но потом наступало утро, я должна была встать, помолиться и надеть на себя маску смирения. Прекрасно помню то первое воскресенье после отъезда Регины, для всех это был день Великого таинства Исповеди. Учитывая, что я полночи проревела, вместо того, чтобы молиться, поверь, утром мне было несладко (улыбается - прим.автора). Помню, как насельницы толпились в коридоре, мы все стояли в очереди и негромко перешептывались. То и дело ко мне подходили и говорили что-то ободряющее, я уже не помню, что они там говорили. Когда подошла моя очередь, я зашла и смиренно встала на колени перед нашей Благочинной. Мне нужно было исповедоваться, но я почему-то молчала. Матушка не торопила меня, она встала со своей стасидии и села передо мной на колени, я видела ее светлые глаза. Неожиданно она попросила меня поцеловать её, она сказала, что это нормально, но я застеснялась, на что Благочинная улыбнулась мне и сказала, что всякая паства должна любить и ласкаться к своему Спасителю, что я не должна бояться, что мне нечего опасаться, когда мои помыслы направлены во Благо. Она говорила, а я верила и даже тянулась, не знаю, что отрезвило меня тогда, наверное, необычный запах, который источала Матушка-настоятельница, от неё непривычно пахло туалетной водой. Во мне снова щёлкнул тумблер. Я отстранилась и попросила благословение идти. Помню, светало рано, ещё четырех не было, а я уже стояла и бодро читала Полунощницу полным чином, с кафизмой - вот такоё было моё наказание за отказ.