Исповедь послушания

Я посещала каждый "кружок", который организовывала нам Ольга, и в каждом из них я очень старалась, потому что по жизни такая. Во мне не было каких-то особых талантов, да и откуда им взяться в монастыре, но каждый день я приходила туда и доказывала, что всё это мне по плечу - я лепила, ваяла, обжигала, красила, меня даже хвалили. Не знаю, зачем мне это было нужно, честно, сначала я объясняла свои стремления одним лишь желанием приспособиться к нормальной жизни, ведь насельницы, которые посещали кружки, освобождались от рутины и послушаний. Сейчас я понимаю, что всё дело в удаленности от Матушки-настоятельницы и её сумасшедшей Ольги, так я себя чувствовала в безопасности. Вообще, всё было прекрасно до тех пор, пока Благочинная не превратила Карасёво в свою личную резиденцию. Вопреки желаниям местных жителей, Ольга обустроила там территорию, как душе угодно, и очень быстро превратила подворье в отдельный "посёлок", получился как бы посёлок в посёлке, но на этом переделка не закончилась. Благочинной полагался самый большой и внушительный коттедж, его тоже отгородили, но уже от монастырской территории, был вырыт бассейн и посажены маленькие пихты, я видела всё это, пока находилась в коллективе таких же "старающихся". По началу, мы каждый вечер возвращались в монастырь, ночевали там, а наутро ехали на очередное занятие. Через неделю нам разрешили поселиться в одном из коттеджей, жить в Карасёво и возвращаться в монастырь лишь в пятницу вечером. К тому времени, кружки стали меня утомлять. Видимо, это отразилось на моей успеваемости, потому что после очередного такого занятия "без души" ко мне подошла Матушка-настоятельница и спросила, всё ли со мной в порядке, я ответила, что да, потому что со мной действительно всё было хорошо, я больше не экспериментировала с голодовками, мой организм наслаждался кислородом и у меня наконец-то восстановились месячные. Было одно но. Мне не хотелось посещать нелюбимые занятия и много часов в день тратить на какую-то фигню. Поверь, когда тебе девятнадцать, это правда вымораживает (смеётся - прим.автора), сейчас вроде так говорят. Тогда Матушка погладила меня по щеке и спросила у меня, хочу ли я здесь остаться просто так, это было неожиданно, поэтому я уточнила про мои занятия, мне пришлось признаться, что всё это мне не по душе, на что она сказала, что я могу оставаться здесь столько, сколько пожелаю, и для этого мне необязательно посещать занятия. В тот момент, я не знала, плакать мне или смеяться, ведь это была пятница, а в пятницу все насельницы возвращались в монастырь, готовиться к воскресной Исповеди. Помню, как я осторожно спросила у Матушки про выходные, на что она ответила мне, что она вернется в монастырь только к воскресению, тогда я спросила про Ольгу, и получила такой же ответ. Благочинная говорила мне, что ей нравится, как влияет на меня пребывание на свежем воздухе, и что мне не о чем волноваться, что я смогу ей исповедоваться и здесь, в Карасёво. Помню, как я занервничала тогда, это чувство загнанности стало для меня новым витком эмоций. Да, монастырь был не меньше подворья, но там, за воротами, был шумный город, там были люди, милиция, а здесь, в Карасёво, в случае чего, я не успела бы даже добежать до людей, чтобы попросить их о помощи. Да еще день, как назло, тянулся очень медленно, я успела зайти к преподавателю и предупредить, что больше не смогу посещать его занятия, мне кажется, он не расстроился, потом я бесцельно бродила по двору, наблюдая, как щебечут птицы в кронах деревьев. Потом вдалеке появился автобус, помню, как он остановился около наших ворот, из него выбрался водитель и стал жадно курить. Тогда я неотрывно наблюдала, как в автобус загружаются усталые, но счастливые насельницы, как автобус отъезжает от ворот и пропадает за горизонтом. За время моего скитания по подворью, мне удалось узнать, что кроме Благочинной и Ольги на территории еще, как минимум, пять насельниц, все они выполняли здесь функцию прислуги, меня это тогда очень приободрило, я даже немного расслабилась. Помню, как сидела на качелях, думала о своем и медленно качалась, в тот момент ко мне подошла Ольга, в руках она держала какой-то черный пакет. Она встала совсем рядом со мной (я могла дотронутся до нее своей рукой), она ничего не говорила, только ухмылялась, и по этой ухмылке я сразу поняла, что что-то не так. Потом она ушла, а я осталась одна. Так вышло, что я просто не знала, куда мне податься, поэтому встречала тот вечер на тех же качелях. Ко мне больше никто не подходил, и я очень радовалась этому, но чем сильнее сгущались сумерки, тем громче становился смех Ольги и разговор Матушки, тем чаще насельницы бегали туда-сюда с бутылками и тем беспокойнее мне было. Я очень надеялась, что от такого количества алкоголя они просто уснут, например, как мой отец, я утешала себя этой мыслью. Вместо этого хлопнула дверь коттеджа, на улицу вышла Благочинная и неторопливо подошла ко мне. Помню, как Матушка сказала мне, что мне не стоит мерзнуть на улице, она подала мне руку, мне пришлось встать, потому что я не видела другого выхода. От нее сильно несло алкоголем, она крепко сжимала в ладони мою ладонь, как будто опасалась, что я передумаю и убегу. Так я впервые оказалась в доме Благочинной. Наверное, в другой раз я бы обязательно оценила весь размах, но на тот момент мне было не до этого - это даже не чувство страха, просто какое-то тупое христианское смирение. Матушка-настоятельница отвела меня в одну из комнат, и мы остались с ней абсолютно одни. Я говорю об этом так спокойно, потому что знаю, что во всем этом лишь моя вина, это я виновата. Матушка-настоятельница предложила мне располагаться, сама же стала меня целовать, совсем по-другому, не так, как раньше. Она пыталась делать это нежно, целовать меня, целовать мне губы, углубляя наш поцелуй. Я не хочу говорить о том, что испытывала тогда, но я должна рассказать, как это было. (прикуривает - прим.автора) Сначала мы очень долго целовались, да, я отвечала на её поцелуи, тоже целовала её, пусть и без желания. Наверное, я давно была к этому готова, знала, что всё к этому шло. Но я не знала, что это так сильно её распалит, потому что к тому моменту я была ещё девочкой. Помню, как краем глаза заметила пакет, его я видела у Ольги, из него Матушка достала какой-то предмет и положила его рядом с собой. Она очень пыталась быть со мной ласковой, в её движениях не было ни намека на насилие, и это чистая правда, может, потому что я не сопротивлялась, не знаю. Прекрасно помню, как она отодвинула своей рукой мои трусики и стала поглаживать мою промежность. Странно говорить про отстранение в такой ситуации или физиологию, но вскоре у меня появилась смазка, матушка не причиняла мне боль, правда, мне было совсем не больно, она просто гладила меня там и целовала в губы, и всё это в полнейшей тишине, знаешь, как будто мы были героями артхаусного кино. Помню, как я почти расслабилась, даже немного раздвинула ноги, Матушка уловила мое состояние, поэтому изменила свои движения, они стали порывистыми, более резкими, нет, я не была на грани оргазма, но мое тело реагировало. И тогда Благочинная снова взяла в руки тот предмет из пакета - что-то похожее на фаллос, но только не такой большой. Я увидела его и испугалась, но Матушка гладила мою голову, гладила меня по волосам и что-то шептала, я не помню что. Помню, как после этого шепота, я почувствовала боль внутри себя, может, Матушка и старалась быть нежной, но меня разрывало внутри, мне было очень больно, потом фаллос зашел легче, глубже. Мне стыдно за эти подробности, но они нужны, потому что люди должны думать, прежде чем уйти в монастырь. (тушит сигарету - прим.автора) Боль никуда не исчезала, у меня ныл низ живота от боли, я знала, что у меня там кровь, и что сейчас меня лишили девственности, а еще я почему-то знала, что Ольга сидит в соседней комнате, пьёт и ждёт моих криков. Я не кричала, но и не плакала, когда это кончилось, я попросилась у Матушки сходить в душ, потому что знала, что после такого всегда нужно подмываться. Я мылась и тихо ждала прихода, знаешь, такого, какой обычно бывает в фильмах про изнасилование, мы все их смотрели, но, видимо, я была той самой пчелой, что несла неправильный мёд. Я просто вытерлась насухо полотенцем и вернулась к Матушке, перед сном она гладила меня по волосам и говорила мне, что не сдержалась, что я должна ее понять, что теперь всё будет по другому.