Исповедь послушания

В больнице за мной действительно хорошо ухаживали, меня кормили, лечили, ставили капельницы, давали по часам необходимые лекарства, с моими мозгами тоже работали, я стала спокойнее, увереннее, вообще, это время можно было бы назвать даже идеальным, серьёзно, но, видимо, я сама и вся моя психика слишком крепко приросли к монастырю, я по нему страшно скучала, я всё еще читала наизусть молитвы по часам, напевала, как могла, тропарь. С другой стороны, сейчас я понимаю, что мне было тупо страшно отпустить всё на самотёк, я не видела Ольгу, я не знала, о чем она тогда думала и насколько ей было сложно меня найти. Помню, со мной работала психолог, очень милая молодая женщина вот в таких больших очках (смеётся и показывает - прим.автора). Её очень интересовала моя жизнь в монастыре, но тогда я была ещё не готова всё это рассказывать и переживать заново. Сейчас, когда я уже прошла несколько сеансов психотерапии и сменила несколько психологов, я знаю, что та, в очках, вряд ли имела хоть какое-то отношение к психологии, но тогда я об этом не думала, я ничего этого не знала, мне было хорошо от чужого внимания. Как я уже говорила, я провела в больнице чуть больше недели, потом в дверях моей палаты появилась Богданова. Помню, в тот день она была какой-то странной, дёрганой, тогда я почему-то подумала, что у неё проблемы, возможно, из-за Ольги. Богданова была всё в той же одежде, в которой меня забирала из монастыря, она была всклоченной, от нее очень пахло табаком и немного потом. Помню, как я смотрела на неё и не понимала, как я вообще могла сравнивать её с Ольгой. Помню, как Богданова присела на край моей койки, она с минуту буравила меня взглядом, видимо, ожидая моих вопросов, но я молчала, это в монастыре я научилась молча терпеть и ждать, хотя, конечно, меня съедало любопытство, тогда Богданова заговорила сама, но знаешь, лучше бы она всё-таки ничего мне не говорила. (открывает пачку сигарет, достаёт одну сигарету и прикуривает, потом кашляет - прим.автора) Она сказала мне, что раз мне лучше, то я должна всё знать, после этих слов Богданова полезла в карман своей кожаной куртки и достала из него удостоверение, потом открыла это удостоверение и показала его мне. Тогда Богданова сказала мне, что она из органов. Если честно, я не успела прочитать, что там было написано в этой корочке, поэтому уточнила у неё про милицию, на что она ответила мне довольно уклончиво. Богданова начала рассказывать мне, что оказалась в нашем монастыре не случайно, что Ольга давно у них на примете, что к ней так просто не подкопаться, потом Богданова рассказала мне, что Ольга с Урала, и не так давно она отбывала свой срок на зоне, она сидела за разбой. Богданова еще много чего говорила, в основном о том, что я и сама знала, она говорила мне, что Ольга опасна, что Ольга проворачивает какие-то крупные денежные махинации, что она ворует, что она убивает людей, что ей нельзя доверять, что Ольга до конца жизни должна сидеть на нарах, а не отсиживаться в монастыре. Несмотря на то, что я всё это знала, мне всё равно казалось всё это каким-то бредом, я не понимала, как Богданова по щелчку пальцев превратилась из копии Ольги в законного представителя милиции, у меня в голове это не укладывалось, я спросила её об этом, на что Богданова ответила мне, что так было надо, что она была под прикрытием, потому что иначе Ольгу им было бы не взять. Знаешь, после её слов мне стало очень жутко. Между тем, Богданова спокойно говорила мне, как искала среди нас, монашек, она так и сказала "монашек", свидетелей, кто бы смог или захотел выступить против Ольги, сама понимаешь, я была для них идеальным вариантом. Помню, как Богданова взяла меня за руку и сказала мне, что мне нечего бояться, что со мной всё будет хорошо, помню, как меня затошнило от её слов. Богданова тогда негромко сказала мне, что я обязательно должна дать показания против Ольги. Она говорила мне, что меня не тронут, но я всё равно заплакала, я понимала, что уж кто, а купленная милиция меня не защитит. Это было даже хуже открытых побоев от Ольги. Я не понимала, как Богдановой удалось вытащить меня из одного ада и тут же затащить в другой. Богдановой же не понравилась моя реакция, хорошо это помню, я видела это по её глазам, не знаю, чего она от меня ожидала, честно, может, она думала, что я буду радоваться, как дура, но мне нечему было радоваться, потому что, по сути, Богданова подписала мне смертный приговор. Ольга никому бы не простила свою вторую отсидку, за такое не прощают, поэтому всё это было очень несправедливо. Вообще, Богданова была довольно вкрадчивой со мной, говорила, что всё зависит только от меня, что я не просто свидетель, я пострадавшая, которая имеет право отомстить за всё, что со мной было, и только благодаря мне Ольгу обязательно посадят в тюрьму (усмехается - прим.автора). Такая тупость. Помню, как я сидела тогда на кровати, плакала и кивала, как дурочка, очень скоро Богданова расслабилась, наверное, она поверила в мою тупоголовость. Знаешь, она ведь даже не потрудилась тогда заикнуться про мою новую жизнь, про мои документы или про жильё, зачем всё это, зачем себя утруждать, я же тупая, я же не жилец, зато она открыто говорила мне, что моя медицинская карта пойдет в суд в качестве доказательства. Не знаю, как мне тогда удалось убедить её, что я на всё согласна. Когда Богданова ушла, я осталась одна, помню, что мне было так плохо, что я даже плакать уже не могла, знаешь, это такое очень своеобразное состояние агонии. Я очень плохо тогда соображала, почти не помню, как встала с больничной койки, переоделась в ту одежду, которая у меня была, потом надела куртку и вышла. Я не знаю, может, это чудо, что я так спокойно вышла, было обеденное время, все врачи разбрелись, кто куда, а я шла по пустому коридору. (тушит сигарету - прим.автора) Помню, как я вышла тогда из больницы, потом побежала, по сути, я бежала просто так, потому что понятия не имела, в каком городе находилась. Всё, что я знала - это номер больницы, в которой меня лечили. Помню, как я заметила почтовое отделение, оно на углу стояло от основной дороги, я пошла туда, у меня не было с собой ни копейки, но мне нужно было срочно отправить телеграмму, я тогда сказала, что я из монастыря и что отправлять телеграмму буду тоже в монастырь, женщина в окошечке мне поверила, она улыбнулась мне, дала бланк и попросила по возвращению в монастырь поставить свечки за здравие ее семьи.