Чекистка

Не секрет, что полиция в праздники вынуждена работать с удвоенной силой — преступники в эти дни особенно активны. Предрождественская неделя 1914 года ознаменовалась чередой арестов участников подпольного кружка. На столе следователя лежали пять протоколов допроса задержанных. Их вина очевидна и давно доказана — многих взяли с поличным, и ошеломлённые арестом агитаторы и не пытались отпираться. Однако выходило так, будто они действовали поодиночке — задержанные действовали независимо друг от друга и только двое из них — Немытов и Крохмалюк были знакомы друг с другом. Они были однокурсниками, и практически одновременно начали разносить листовки антивоенного характера. Их двоих видели в рабочем общежитии, а также на гатчинском вокзале в компании неизвестного, которого хоть и заметили многие, описать не смог никто. Группировка хорошо конспирировалась — никто из задержанных не знал даже имени посредника, передававшего им листовки. Ровно как и не знали, кто подлинный главарь организации. И всё же следователь чувствовал, что наконец нашёл брешь в их схеме. В тот день он опять задержался, и когда участок уже опустел, продолжил рисовать схемы и графики, пытаясь найти связь между накрытой гатчинской типографией и самими задержанными. В этот момент в дверь постучались. — Войдите, — спокойно произнёс следователь, не отрываясь от бумаг. — Я уж думал, не застану вас, Михаил Семёнович, — раздался низкий мужской голос. — Добрый вечер! Колесников, — представился гость, протянув руку следователю. Гостем был высокий мужчина лет сорока пяти, одетый в зимнее пальто и уже поношенную шапку. Едва пройдя в кабинет, он проворно расстегнул пуговицы и повесил шапку с пальто на спинку стула. Он явно представлял встречу со следователем, как дружеский визит и обмен мнениями, поскольку одет был в обычный свитер. У него были короткие русые волосы, сквозь которые уже вовсю пробивалась седина. Строгие черты лица и вечно прищуренные светло-серые глаза делали его похожим на деспотичного и требовательного преподавателя, и казалось, он может заглянуть в саму душу. Колесников держался, кажется, чересчур официально и был чрезвычайно скуп на эмоции, считая, что на работе это совершенно лишнее. Видно было, что он уже растерял былую форму — мужчина заметно раздобрел, но всё ещё был полон сил и энергии, как и подобает жандармам. — Добрый вечер! Агуреев, — представился Михаил Семёнович, пожав руку жандарму. — О вас, Владимир Корнилович, я наслышан. Так значит, жандармерия решила вмешаться? Сам следователь выглядел также неброско — это был высокий жилистый мужчина чуть помладше своего гостя. Было что-то властное в холодном взгляде его карих глаз, чувствовалась за ним уверенность в себе и большая внутренняя сила. Седина ещё пробивалась лишь местами через его светлые, причёсанные на косой пробор волосы, и выглядел Агуреев, несмотря на морщины, довольно молодо: и не скажешь, что у него уже есть взрослые дети. В августе он проводил на фронт сына и племянника, а его жена с тех пор часто вносила пожертвования в фонд помощи раненым. Потому Михаил Семёнович взялся за это дело без раздумий, считая, что все эти подрывники, понося армию, поносят и его сына с племянником. Дело обещало хорошие перспективы, и Агуреев уже числил его на своём счету. Много ли проку дадут какие-то юные агитаторы? А вот если накрыть всю шайку вместе с главарём, тут и до повышения недалеко! Так уж он точно сможет обеспечить себе быстрый карьерный рост: двинуться на руководящие посты в своём отделении, а, по возможности, и выше. — Это было неизбежно, — ответил Колесников, присаживаясь напротив следователя. — Речь идёт о государственном преступлении. Тем более, группировка уже достаточно долго остаётся неуловимой. Некоторые из них уже много лет живут на нелегальном положении. Как мы знаем, один из них, Андрей Жигунов, уже несколько лет в розыске. Промышлял контрабандой оружия. А потом решил работать в одиночку, чем и разозлил весь синдикат. Неизвестно даже, кто для него представляет большую угрозу. — Ближе к делу, — оборвал Агуреев. — У вас есть мысли относительно наших задержанных? Нам не хватает связующего звена. — Конечно, конечно, — кивнул Владимир Корнилович. — Как раз вчера я получил на руки копию. И знаете, мне кажется, наш медик, — он указал пальцем на пометку «Крутиков М.Л.». — Максим что-то недоговаривает, я чувствую это. И ещё, поднимите-ка дела на всех, кто так или иначе светился в Гатчине, у той самой типографии. Попробую что-то раскопать. Ну, а пока вызовите на допрос Макса и поговорите с ним ещё раз, узнаем, зачем и кому он снимал эту пресловутую квартиру. По хищнической улыбке Колесникова, Михаил сразу понял расклад: он должен спокойно и обстоятельно поговорить с Крутиковым, а Колесников должен будет огорошить его самым опасным вопросом. — Сделаю, — кивнул следователь и вновь протёр запотевшие очки.

***

Отработка связей Немытова и Крохмалюка оказалась делом сложным и муторным. Крохмалюк мало с кем общался, а вот Немытов часто посещал увеселительные заведения, в том числе и места сбора картёжников. Ждать от них откровенности было бы наивно, но опытный жандарм знал подход ко всем категориям лиц. Так Колесников и выяснил, что Немытов захаживал в заведение один, но изредка — в компании с неким Волькой. Его знали многие, но ничего толком рассказать не могли. Упоминали только о характерных шрамах на запястьях. Едва получив сведения, Колесников заспешил в тюрьму, где и сидел агитатор. — Ивана Немтова можно допросить? — спросил он у начальника караульной смены. Тот кивнул и повёл гостя за собой. Тюремный коридор представлял из себя длинный тёмный тоннель, освещаемый слабым электрическим светом. Мрачные стены заведения отлично дополняли тяжёлую давящую атмосферу холодных и душных камер, где сидели порой по нескольку десятков человек, ввиду нехватки мест. Конечно, преступники заслуживали такую жизнь, но ведь среди них могли оказаться и невиновные. Когда Колесников вошёл в комнату для свиданий, он даже присвистнул: Иван Немытов выглядел ужасно: обрюзгший заросший неопрятной щетиной и изрядно осунувшийся после голодовки, он совсем не походил на того щёголя, каким был до ареста. — Добрый вечер, Иван Николаевич, — поздоровался Колесников. — Добрый… Для кого? — мрачно усмехнулся арестант. — Ну, добрым он может стать для кого угодно, — мягко улыбнулся жандарм. — В том числе, и для вас. Если расскажете немного о некоем Вольке, с которым бывали в увеселительных заведениях. Иван неожиданно оживился. Он обстоятельно рассказал о том, как случайно познакомился с карточным шулером, представившимся Волькой, и как слово за слово они, разговорившись, свели беседу к рассуждению о справедливости и равенстве, а подогретый Волька бахвалился тем, что обирал купцов-обманщиков, обчищая ночами их лавки и выставляя на всеобщее обозрение порченный товар. Колесников был немало удивлён: нечасто вот так сходу везёт. Подобные Робин Гуды в его практике встречались нечасто, поэтому установить личность таинственного Вольки теперь не представлялось таким уж сложным делом. — Как он выглядел? Можете его описать? — Ну… — замялся Немытов. — Такой себе, обычный. Роста, ну… Чуть ниже меня. Волосы светлые, а глаза то ли серые, то ли голубые… В общем, невыразительный такой. У него ещё от наручников шрамы остались. Ага, а вот и первая серьёзная брешь в конспирации! Владимир Корнилович не стал медлить и, позвонив в участок, потребовал командировать штатного художника. Беседа затянулась до поздней ночи, но вскоре жандарм имел уже более серьёзную улику — портрет предполагаемого участника кружка, ведущего подрывную деятельность. Теперь дело за малым: допросить остальных фигурантов, заодно покопаться в архивах и выяснить, кто этот таинственный Робин Гуд, отказавшийся от воровства в пользу политической деятельности.