Per aspera

      Крис бездумно глядел в окно. Пальцы привычно подхватывали петли: он уже давно мог не смотреть на спицы и отвлекаться на что-нибудь другое. Последние десять минут его занимали альфа и омега, уже немолодые, устроившиеся на лавочке в сквере. Альфа — высокий, с сединой на висках — принёс два картонных стаканчика с кофе, а омега, его ровесник, держал в руках крупные, яркие кленовые листья. Им, кажется, было тепло сидеть там, на осеннем ветру, прижавшись друг к другу. Крис же отчаянно мёрз, хотя обогреватель в их с Риком квартире работал круглые сутки.       — Кристи, что интересного в мире?       Рик принёс с собой свежесть и смех, он всегда приходил таким: живым, улыбающимся. Искренне спрашивал, как дела в мире… Словно Крис, целыми днями глядящий на свои спицы или на маленький кусочек улицы в окне, мог ему что-то рассказать.       — А у нас конкурс студенческих проектов, — друг привычно говорил за двоих. — Я собираюсь подать заявку, хотя там почти все со старших курсов. Но попытка не пытка, правда?       «Пытка», хотел бы ответить Крис. Все эти попытки Рика общаться с ним так, словно он всё ещё тот Крис Тиани, каким был весной — пытка. Бесконечная пытка для обоих. Но снова промолчал.       — Может, погуляем? — по-прежнему жизнерадостно предложил Рик.       — Я уже гулял, — меланхолично отозвался Крис. — На этой неделе. Или на прошлой. В общем, гулял.       — Кристи, ты не гулял, а был у своего декана, — твёрдо ответил Рик. — Почти две недели назад. Надевай-ка свой шикарный шарф и пойдём. Погода чудесная.       Почти две недели назад, оказывается… Он тогда вышел на улицу, кутаясь в большой шарф-самовязку, и побрёл в университет, на педагогический факультет. В десятый раз с начала учебного года. В середине октября.       Ему казалось, что взгляды прохожих не просто проникают под одежду — они взрезают ему кожу. Словно все в этом городе, как в его кошмарах, знали омерзительную правду о нём. А каждый альфа был одним из тех. Из насильников. Он вздрагивал от любого громкого слова, шарахался от резких жестов, не мог смотреть на лица людей. Родители Рика снимали сыну квартиру: небольшую, уютную и всего в десяти минутах ходьбы от университета. Но Крису, который жил у друга, эти десять минут казались вечностью. В некотором смысле университет для него был ничуть не ближе, чем родной город.       Вообще-то ему всё ещё полагалось место в общежитии, комната на двоих с каким-то омегой, первокурсником, как и он сам, но туда Крис так и не смог зайти. Целый день стоял на крыльце общежития, казавшегося невыносимо, пугающе большим, с бесконечными рядами казённо-одинаковых окон, не решаясь толкнуть дверь, а едва кто-то появлялся — сжимался и замирал. Рик почти силком притащил его тем вечером к себе, да так и оставил. Крис был ему благодарен, но отстранённо, издалека. Чувства вообще словно отключили, сохранив только страх и стыд.       На учёбу прийти Крис тоже пытался, но там было ещё хуже. Даже если на остатках силы воли удавалось дойти до липовой аллеи, организм брал своё иначе: Криса начинало рвать. Его вообще тошнило почти постоянно, но там, около педагогического — особенно. В последнюю неделю стало чуть легче и он решился. Пошёл, правда, не учиться, а сразу к декану, тому, чья понимающая улыбка так запомнилась ещё с поступления. Звёзды, наверное, сошлись удачно: его никто ни разу не остановил. Ни о чём не спросил, не покосился недоверчиво, и удалось пройти так далеко, как никогда до этого: аж до деканата. Там стало хуже, Крис уже приготовился сбежать, но дверь внезапно открылась.       — Так-так, кого я вижу, — усмехнулся декан. — Неужели это наш честный, но пропавший мистер Тиани?       Крису показалось, что «честный» пожилой омега сказал с сарказмом, а вместо «пропавшего» он вообще услышал «падший». Ноги затряслись, и остатки силы воли рассыпались песком сквозь пальцы.       Декан, похоже, не на шутку испугался. Под локоть провёл безвольного Криса в свой кабинет, усадил в мягкое кресло, подал воды.       — Простите, — выдавил тот. Стакан ходил в руках ходуном, и вода проливалась на джинсы. — Простите, профессор. Я не хочу у вас учиться.       — Да я уже догадался за полтора месяца, — усмехнулся декан. — Но всё-таки ждал, что вы объясните причины такого нежелания.       — Простите, — снова пробормотал Крис, чувствуя себя особенно жалким сейчас. — Я не так сказал. Я хочу, очень… Но не могу.       — Почему? — с искренним, как показалось Крису, любопытством спросил тот.       — Я… тоже не могу сказать.       — У вас проблемы с семьёй, мистер Тиани? Или с деньгами? Может, мы сможем что-нибудь придумать?       «И с семьёй, и с деньгами, — невесело усмехнулся про себя Крис. — Ни того, ни другого просто нет».       — Не только, — отозвался он вслух. — Есть и ещё кое-что. Простите, я снова не могу сказать… Просто отчислите меня.       Декан присел на краешек собственного стола, снял очки и принялся тщательно протирать их рукавом пиджака. Точно так же делал Рик, и Крису вдруг стало легче.       — Это, конечно, не моё дело, не как вашего преподавателя, во всяком случае, — вздохнул декан, снова надевая очки. — Но как омега омеге… Может, расскажете мне всё, мистер Тиани?       Крис в ужасе помотал головой. Только не ему, не этому милому, чистому человеку! Лучше сохранить его в памяти таким вот искренним, сочувственно улыбающимся.       — Мы могли бы что-нибудь придумать, — не отступал декан. — Я ведь вас запомнил, мистер Тиани. Но вы пропали и даже не поселились в общежитии. Это не принято для первокурсников, но академический отпуск…       — Спасибо, профессор, не нужно, — Крис наконец набрался смелости посмотреть ему в глаза. — Я никогда не смогу.       — Никогда не говорите «никогда», юноша, — серьёзно ответил старый омега. — Поверьте мне, ваше «никогда» закончится через год, а я этих лет прожил — страшно вспомнить сколько.       — Простите, что занял чьё-то место. И отнял у вас время, — сказал Крис, поднимаясь с кресла. — И спасибо вам за понимание.       Декан ещё что-то говорил ему вслед, но Крис не расслышал: в голове стучало, а живот скрутило спазмом. Он, сосредоточившись только на том, чтобы хоть уйти достойно, с прямой спиной, вышел из кабинета.       Крис помотал головой, отгоняя воспоминания. Согласиться с Риком было проще, чем спорить, и он с трудом, как старик, поднялся и побрёл одеваться.       — Кристи, пойдём какао пить? И пирожных поедим? — предложил Рик, выйдя на улицу.       Крис только равнодушно пожал плечами; есть ему не хотелось, но руки снова мёрзли, и он сунул их в карманы куртки поглубже. Ещё проблема в бесконечном и беспросветном ряду проблем: вся его тёплая одежда осталась дома. Октябрь поджимал, напирал ранней стужей, и лёгкая летняя ветровка уже не спасала.       Очень кстати оказалась большая коробка, найденная Риком в шкафу, доставшемся им вместе с квартирой. Куча спиц и целый ворох разноцветных ниток сперва привели Рика в замешательство. Он хотел уже звонить хозяевам квартиры и узнавать, можно ли выкинуть этот рассадник моли на ближайшую помойку, но Крис, сам для себя неожиданно, остановил его. Что-то в этих клубочках, в мотках, в недовязанных пёстрых ошмётках отозвалось неожиданным теплом под рёбрами. Папа Криса любил вязать, он всю семью одевал в колючие, но ужасно тёплые свитера, шапочки и непременные рукавички — впрочем, рукавички носил только сын-омега, отец и Эйден лишь презрительно морщились. И знакомый запах ниток — папа всегда распускал старые вещи и перевязывал их заново, по три, четыре, пять раз — заставил Криса встрепенуться. Рик, который отчаялся уже добиться от друга реакции хоть на что-то, обрадовался. И так Крис начал вязать, сперва с трудом припоминая папину науку, роняя петли и постоянно сбиваясь. Но вскоре руки вспомнили, и Рик обзавёлся шарфом — пёстрым, из обрывков ниток, но неожиданно уютным.       Сперва Крис вязал, чтобы ни о чём другом не думать. Потом, в сентябре, выяснилось, что свитер ему придётся весьма кстати, а за ним — и шарф с шапкой. Только вот зимнюю куртку не свяжешь. И ещё много-много чего не свяжешь, как ни старайся. Например, денег, которых скоро понадобится очень много…       — Крис, нам нужно поговорить, — сказал Рик, грея руки о кружку с какао в уютном кафе почти напротив их дома. — Я всё понимаю, правда. Но тебе пора оживать. Нельзя жить так, словно ты в коме.       «Нельзя» давно утратило для Криса всякий смысл. Он не ставил целей, выкинув прошлое и будущее, словно их не было. Просыпался и лежал в постели, пока Рик собирался на учёбу. Смотрел в потолок. Прикидывал, как дожить до вечера. Весь мир Криса Тиани свернулся в одно бесконечное «сегодня». Да, у него не было «завтра», но не было и «вчера». Не было цели, но не было и боли.       Летаргия.       — Летаргия, — сказал он вслух. — Не кома. Летаргия.       Рик покосился на него, вздохнул.       — Крис, ты вообще собирался мне сказать про ребёнка? — прямо спросил он.       Крис вздрогнул. Он собирался, да. Уже две недели каждое утро начиналось для него с мыслей, что надо сказать. Надо что-то делать. Рик — святой и его ангел-хранитель, но и его святости не хватит на то, чтобы приютить бесполезного, без денег и перспектив омегу — да ещё и с младенцем. Ребёнок будет постоянно кричать, мешая Рику учиться. А ещё на него нужны деньги. И об этом тоже нужно было думать.       А Крис не мог думать. Не думать было просто, и он вязал, смотрел в окно и ждал, когда Рик вернётся с учёбы. Ждал, обещая себе, что расскажет, и они вместе что-нибудь придумают… но молчал. Молчал, хотя шёл уже пятый месяц, и животик было бы видно, не носи Крис постоянно мешковатые вытянутые футболки или такие же свитера…       — Кристи, оживай, пожалуйста, — серьёзно попросил Рик. — Хотя бы ради него, ради этого ребёнка. Ты нужен ему.       — Зачем? — прямо спросил Крис. — Зачем ему вообще рождаться?       Он не напрашивался на сочувствие и не давил на жалость, он искренне надеялся, что друг даст ему ответ. Даст цель и смысл. Сам он ничего этого не видел.       — Ты же не хочешь сказать, что думаешь про аборт? — в голосе друга отчётливо прозвучало… не осуждение, наверное, но что-то близкое к тому.       Крис опустил голову на локти, распластавшись по столику в кафе. Он слишком поздно узнал. Мог бы догадаться раньше — но как отрезало. Мозг не хотел понимать сигналы тела — и не понимал. Раковина, в которой прятался Крис от мира, оказалась слишком прочной. Аборт на таком сроке делать было уже поздно.       Но как относиться к этому... к этой проблеме, он не знал. Просыпался среди ночи в панике, в липком поту, и боялся. То боялся своего будущего ребёнка, то — за ребёнка. В его кошмарах у маленького сморщенного человечка было лицо насильника, смутное, невнятное, но во сне Крис узнавал его и плакал от страха… и проваливался из этих снов в другие, где прижимал к груди крохотный тёплый комочек, а кто-то жуткий пытался отнять, выхватить у него сына; иногда у этой жуткой фигуры было лицо отца или Эйдена, иногда — насильников, иногда — смутно знакомых или вовсе случайных людей, которых видел накануне из окна…       — Я не знаю, Рикки, я ничего не знаю, — тихо признался он, не поднимая головы. — Ты не сможешь оставить меня с ребёнком, такого даже твои родители не поймут, и не спорь. Ты должен учиться, а не нянчиться с другом-психом и его нежеланным, никому не нужным ребёнком. Я думал отдать его на усыновление, но…       — Так, хватит, — решительно сказал Рик. Он вообще, вяло заметил Крис, стал другим человеком, словно после той ночи они поменялись местами: обычно стеснительный и робкий, друг превращался в настоящего бойца, когда дело касалось защиты других. А Крис, напротив, совсем утратил и волю, и способность защитить хотя бы самого себя.       — Хватит, — Рик даже кулаком по столу стукнул. — Тебе пора просыпаться от своей летаргии. Я жалел тебя, да я и сейчас жалею, но это неправильный метод. Соберись, Тиани, и хватит жить прошлым. Ты молод, умён и красив, у тебя будет ребёнок. Так живи же, чёрт тебя подери, живи! Сходи к врачу хотя бы, обратись в органы защиты, в благотворительные фонды! Я не брошу тебя, а мои родители… они понимают больше, чем говорят, просто надеялись, что мы справимся сами, что я… что мы оба с тобой — взрослые люди. А взрослые люди просят о помощи, когда она необходима, Крис!       — Я не просил, — огрызнулся Крис, злясь и на себя самого, и на такого идеального, замечательного друга, которого он, жалкая тряпка, недостоин. И от этого было ещё больнее. — Я не просил тебя помогать мне тогда, и сейчас не прошу. Ты, конечно, ангел и спаситель, Рикки, но надо ли было меня спасать? Иди ты, спаситель, знаешь куда?..       Рик отчаянно покраснел и вскочил из-за стола. Недопитое какао опрокинулось, растеклось на скатерти тёмным пятном.       Крис смотрел, как его единственный друг молча уходит, не оглядываясь.       Никуда, конечно, Рик не ушёл. Или, может быть, успел вернуться — Крис просидел в том кафе, глядя в одну точку и ни о чём не думая, не меньше часа.       — Прости, я… — начал он, когда Крис наконец вышел на улицу.       — Это ты прости, Рикки, — попросил Крис.       Рик явно плакал, и теперь, с красными глазами и носом, едва виднеющимся из-под пёстрого шарфа, казался совсем маленьким и очень обиженным. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать и как дальше быть. Крис, сам себе поражаясь, вдруг потянулся и обнял друга, уткнулся ему в волосы лицом. Рик всхлипнул.       — Ещё почти пять месяцев, Рикки, — тихо сказал Крис. — Может быть, решение найдётся. Или я оживу, очнусь от летаргии… Я начну что-нибудь делать, обещаю.       Шарф на шее друга уютно гладил щёку. У Рика были дорогие и модные вещи, но он всё равно носил эту нелепую пёструю самовязку; Крис видел, что он это не из жалости делает. Рику, кажется, правда нравились и этот шарф, и свитер, и даже рукавички.       — Может, мне для начала попробовать своё вязание продавать? — сам себя удивив, предложил Крис. — Как думаешь, кто-нибудь купит?       Ему понравилась эта мысль, действительно понравилась: очень удобный компромисс с самим собой. Если вязать на продажу — то появятся хоть какие-то деньги. А ещё важнее — хоть какой-то смысл. И в то же время не придётся вылезать из раковины, просыпаться от своей летаргии…       — Отличная идея, Кристи. — Рик хлюпнул носом, а потом отодвинулся от друга и улыбнулся. — И правда, отличная. Начни с малого, а там, может…       Рик не договорил, и домой они шли в молчании. Эта тишина была гораздо уютнее, чем бесконечные попытки говорить.