Никогда

      Старинные часы громко выстукивают время. Элиот отрывается от игры затейливой мелодии на фортепьяно, и смотрит в окно: небо тёмно-серое, налившееся водой, вот-вот прольется на головы незадачливых людей, будет пригибать к земле тёмно-зелёные, болотные листья деревьев.       Хорошо, что он-то дома, под надёжной защитой прочной каменной крыши родового поместья. Но его со вчерашнего дня неотступно преследует мысль — ведь не у всех же есть крыша над головой в такие моменты? Глупая мысль, конечно, и непонятно, с чего она взбрела ему в голову именно вчера вечером, но избавиться от неё Элиот так и не смог.       Когда-то давно старая няня читала ему книжку о детях, оставшихся без дома в такие вот холодные промёрзглые дни. Ему ещё было их жалко, он точно помнит — этих несчастных сирот, оставшихся без дома. Он даже стал раздавать милостыню намного чаще, несмотря на редкие окрики и недовольство родителей. Тогда, будучи маленьким, он не понимал, что его пожертвования ничего не изменят.       И вскоре Элиот забыл об этом. Нужно было учится, чтобы не расстраивать родителей, братьев и сестру. Да и дух соперничества в нём никогда не угасал. А все эти сентиментальности только хуже делают.       Теперь Элиот, будучи почти взрослым — восемь лет уже, как никак, — старательно отводил взгляд от маленьких попрошаек. И только сердце иногда тревожно ёкало, когда он невольно задерживал на них взгляд.       Но в эту осеннюю бурю он снова чувствует себя так, как три года назад. Ветер бьёт по ставням окна, кажется, что вот-вот распахнёт их, и Элиот невольно ёжится. Ему хочется закрыть окно, но в то же время не хочется оставлять пианино.       Мысли его далеки от музыки. Он думает о детях и о себе; у него вот будет камин и тепло, а у них?       Дверь в его комнату скрипит и открывается. Элиот вздрагивает и оборачивается, не замечая, как срываются листы с нотами и падают на пол.  — Элиот, пришёл ваш учитель математики.       Элиот недовольно кривится, но слезает со стула. Мать сердить не хочется.       Дождь за окном так и не прекращается.       После уроков математики — выездная прогулка. Не то чтобы Элиоту не нравился жёсткий распорядок дня — он с малых лет привык к порядку и чёткости во всём, но иногда это напрягало. Особенно сейчас, когда дождь льёт как из ведра. Но ничего не поделать: приходится выходить из особняка, лезть в карету, попутно отмахиваясь от излишне надоедливых слуг, и думать о том, что делать со всем этим дальше.       А всё потому только, что отец любит дождь — это Элиот понимает много позже, когда уже не хватается за любое мало-мальски уверенное обоснование.       По стёклам кареты стекают капли дождя. В завывании ветра Элиоту чудится рёв чудовищного зверя. На улицах — ни одного человека, что не мудрено в такой день.       Карета проносится по улицам, разбрызгивая грязные капли.       Сперва они проезжают по богатым кварталам: тут на улицах никого нет, только в окнах горит приветливый жёлтый свет и пахнет свежеиспечёнными пирогами — скоро праздники. Здесь Элиоту приятно смотреть в окно, пусть его и заливает дождь. Здесь Элиот чувствует себя как дома — впрочем, он и так почти дома.       А потом заезжают в квартал победнее.       Дождь здесь уже не течёт по мощёным мостовым, а спотыкается о валяющиеся камни. Элиот невольно морщится. Это ведь ещё не трущобы, так откуда такое неприятное предчувствие? Сестра громко просит уехать отсюда поскорее.       Колеса кареты внезапно пронзительно скрипят, и в этом скрипе Элиоту слышится чей-то вскрик. Он зажимает уши — почти рефлекторно — и закрывает глаза.       Через минуту всё заканчивается. Элиот с трудом разлепляет веки и выглядывает в окно. Ему физически страшно — почти до тошноты, но на улице нет ни крови, ничего. Только испуганный мальчишка стоит с протянутой рукой, а глаза у него — как два блюдца.       Карета трогается с места. В окне Элиот видит огромные глаза мальчугана. Он просяще протягивает руку, но карета не останавливается. — Эй! Подождите! — Элиот бросается к двери, но его руку тут же перехватывает сестра, вцепляясь ногтями в кожу. — Ты что, с ума сошёл? — Раздаётся её тихое шипение. — Я? Там ведь… — Куда ты полез? Совсем дурак? Тоже мне, благородный. — Сестра больно дёргает за уши. Спорить с ней опасно и бессмысленно.       Элиот раздражённо одёргивает рубашку и про себя бормочет что-то.       Ночь кажется особенно тёмной. Чувство непонятной вины грызёт изнутри и не даёт спокойно заснуть. Он ведь ни в чём не виноват — ну, проехали, подумаешь, не всех же попрошаек на улице одаривать деньгами. И в чём тут его вина? Элиот ворочается с боку на бок, сбивая простыню, но никак не может поймать сон.       Перед глазами всё ещё стоит едва не сбитый паренёк с протянутой рукой