Per aspera ad astra

В самый темный ночной час Ада встала в туалет. Она включила свет в ванной, и первое, что бросилось ей в глаза — собственное отражение в зеркале. На плече два синяка, спина в царапинах, ягодицы исполосованы ремнем. Какая картина! Она чему-то улыбнулась. Надеть водолазку с глухим горлом, маску невинной задумчивости, слегка причесаться — и — вы только посмотрите! — какая благородная девушка! Аде доставлял какую-то странную радость тот факт, что никто на свете не видел и не знал, что же произошло той ночью, как хорошо ей было. Как её, молодую и свежую, вальяжно изучают эти опытные сухие руки. Боже! В какой-то степени действительно было хорошо. Было бы ей лучше, если бы она не впустила Ирину Дмитриевну в свою квартиру? Было бы лучше? А если и было бы, то как она должна была это понять? И всё же она знала, что есть совсем другое «хорошо», которое однажды было ей доступно. Она старалась не думать об этом. Всё относительно. Всё познается в сравнении. Ада вернулась в постель. Преподавательница лежала на животе, закинув одну руку на подушку.  — Спите? — Шепотом спросила она, не ожидая услышать ответ.  — Нет, — Ирина Дмитриевна повернулась на бок к девушке лицом. — А стоило бы.  — Я Вас разбудила?  — Я сама себя разбудила, — преподавательница как-то грустно улыбнулась.  — Что случилось? Женщина вздохнула и замолчала, глядя в потолок.  — Я закурю?  — Конечно.  — Принесите мои сигареты. «А как же волшебное слово?» — Хотела было спросить Ада, но почему-то передумала. Ирина Дмитриевна глубоко затянулась.  — Говорят, за десять лет можно стать профессионалом в каком-то деле, — начала она пространно, — если заниматься по три часа в день. Например, можно освоить фортепиано или программирование. Да что угодно. Десять лет — это очень много. Глухая тишина повисла над ними. Только часы на стене осторожно тикали.  — За десять лет можно успеть постареть, — усмехнулась женщина. — Можно даже успеть умереть. Хотя это вообще-то быстро. — Она легко рассмеялась. — Как Вы думаете, за десять лет можно кого-то забыть?  — Я думаю, да, — неуверенно ответила Ада, — но лучше спросите меня это через десять лет. У меня нет такого опыта.  — Через десять лет Вы, вероятно, дадите мне другой ответ, — преподавательница горько усмехнулась и сделала крепкую затяжку. — Хотя, может, Вы окажетесь немножко умнее меня. Десять лет! У меня было целых десять лет! И их оказалось мало. Ада молча слушала её. Ей очень хотелось, но она боялась задать какой-нибудь неправильный вопрос.  — И вот в один прекрасный день все мои попытки её забыть обернулись крахом.  — Знаете, пытаться что-то забыть почти всегда означает никогда не забывать и помнить. Преподавательница снисходительно рассмеялась.  — Где же Вы были, моя умница, десять лет назад? Учили математику в школе?  — Да, — улыбнулась Ада. — Ладно. Я не пытаюсь Вам давать советы. Вы правы. Я в этом не особо что-то понимаю.  — В таких делах, милая, никто ничего не понимает. Люди просто с возрастом приспосабливаются. Мне казалось, знаете, что я приспособилась. По крайней мере, мне было нескучно, — широко улыбнулась она и вонзила ногти Аде в бедро.  — Да уж.  — И вот она снова появляется, — в её голосе послышалась какая-то горькая обида, она снова упала на подушку, — и как будто и не было никаких лет. Как будто и дня не прошло — и вот она сидит со всеми за столом. Такая же. Ада смотрела на преподавательницу, но не решалась больше ничего говорить.  — Вы знаете, я не всегда бываю сдержанна, — Ирина Дмитриевна улыбнулась и приподнялась на локте, — и сегодня, да, пожалуй, не очень красиво вышло. Хотя бы потому, что Вам пришлось это увидеть.  — Я толком ничего не видела, — призналась Ада.  — Вы вошли вовремя, — усмехнулась женщина, — я едва держалась, чтобы не выбросить её в окно.  — Но Вы же… Насколько я поняла, Вы… Ирина Дмитриевна звонко рассмеялась.  — Да, Ада. Вы всё правильно поняли, — грустно призналась она. — Я правда сама до сих пор пытаюсь понять до конца. И, честно говоря, не понимаю. И я, я — взрослая женщина! — не могу себе это объяснить. Вокруг меня столько чудесных людей, прекрасных девочек, — она бросила на Аду короткий взгляд и улыбнулась, — и я бы никому из них, поверьте, не отдала бы свое сердце. Но вот появляется она. Маленькая, худенькая, серенькая. Преподавательница резко замолчала.  — Вы обещали рассказать. Но теперь я не знаю. Ада украдкой заглянула в лицо Ирины Дмитриевны. Все линии, все подводные течения, все узелки, которые оставались до тех пор невидимыми, стали вдруг очевидными, стали доступными для неё. Она увидела перед собой женщину, женщину с какой-то невероятно грустной историей за плечами.  — …Но теперь я не знаю, хочу ли я знать, — призналась девушка. — Хотя это мне многое объясняет.  — Только не надо сочувствовать мне, — строго сказала преподавательница, направив дымящуюся сигарету на Аду. — Иначе я Вас ударю. Больше она ничего не помнила. Сон наконец завладел ею, и она быстро провалилась в его чернь. В последнюю секунду она только и успела подумать: «Как плохо, оказывается, может быть человеку от любви, если он мечтает забыть о ней!». Утром Аду разбудил чужой телефонный звонок. Она открыла глаза. Ирина Дмитриевна говорила с кем-то, стоя у окна.  — Мне нужно бежать, — проговорила преподавательница, застегивая ремень на брюках, — простите.  — Вы не позавтракаете?  — Нет. Мне нужно успеть кое-куда до работы. Доброе утро. Ада улыбнулась, пытаясь рассмотреть женщину сквозь ресницы.  — Доброе утро. Она была даже рада, что Ирина Дмитриевна уехала рано. Им не пришлось смотреть друг на друга при свете дня после ночи неистовой страсти и спонтанных откровений. Ада была этому очень рада. Для неё Ирина Дмитриевна, как и всегда, появилась и исчезла быстро и внезапно. Это устраивало обеих.