За кулисами

Целуя эти сладкие пухлые губы, Чонгук не задумывался о том, что будет дальше. Он прикрыл глаза, ощущая на языке сладость, и в душе его стало мирно, словно он знал, что поступает правильно. И Чимин в его руках кажется ещё меньше, весь такой крошечный под его телом. Внезапно Чонгук чувствует, как отчаянно вцепляются в его плечи пальцы, а на губах соль. Чонгук раскрывает в удивлении глаза и видит, как по пухлым щекам черноволосого омеги текут слезы. Чимин трогает лицо, понимая, что плачет. Он закрывает лицо руками, не желая, чтобы Чонгук увидел его таким, и начинает беззвучно плакать. Впервые эмоции овладели им настолько сильно, что шокировали даже его самого. Его поцеловали так, будто боялись напугать и сломать, а руки с выступившими наружу крупными узлами синих вен прижимали к груди, чтобы уберечь. Чонгуку снова хочется его поцеловать, на этот раз для того, чтобы доказать, что ему можно верить, вразумить. — Тише, тише. Почему ты плачешь? — и Чимин бьёт ладонью по его руке, размазывая по лицу слезы, и возмущенно и обиженно смотрит на альфу. — Ты, ты, инкуб несчастный, украл мой первый поцелуй! — у Чона складывается ощущение, будто слезы лишь заполняли паузу перед тем, как его ударили, причём совсем небольно, а скорее как раздавить надоедливое насекомое хрупкой ладонью. — Дьявол! Сатана! Чонгука можно смело увозить в больницу от такого заявления. Он ведь решился на такой шаг, а вместо того, чтобы оттолкнуть или ответить на поцелуй, омега вдруг начинает разбрасываться словами и обзывать. — Какой Вельзевул тебя укусил, чтобы меня поцеловать?! — Да что ты истеришь-то, а? — Чонгуку осточертело бездействовать, когда плечо уже болит от частых ударов ладони по нему и отпускает руки. Чимин валится на пол, больно ударяясь пятой точкой, не стесняясь в выражениях в адрес альфы. Чонгуку остаётся только хлопать глазами и удивляться, почему его поцелуй не восприняли всерьёз, когда он подался навстречу, управляемый эмоциями и чувствами, которые не испытывал раннее. — Больно, черт возьми, — Пак успокаивается и трет пострадавшую задницу. — Ты всегда такой страшный, когда ругаешься? — решает подстебнуть альфа и складывает руки на груди. — А ты всегда страшный, — бубнит Чимин в ответ и с поджатыми губами поправляет футболку, замечая внимательный взгляд в свою сторону. — Т-ты чего пялишься? Чонгук фыркает и отворачивается к телевизору. И как его угораздило обратить внимание на этого совсем невозможного омегу, шумного и чересчур странного. — Ты совсем не удивился поцелую, — обиженно просопел альфа. — Я ожидал этого, но не думал, что ты и вправду это сделаешь, — тихо произнёс Чимин, устремив взгляд на свои голые ступни, которые даже ему самому нравились, не только Чонгуку и Джину, у которых лапищи под сороковой размер. А у Чимина ступни маленькие, аккуратные, с короткими и миленькими пальчиками, где-то тридцать седьмого размера. И Чонгуку очень хочется потрогать их, понажимать на пяточки и получить ответную реакцию. — Откуда? — Почти во всех дорамах такое происходит. Вот поэтому не люблю их смотреть. До такой степени все банально и одинаково, что уже тошнит, — показательно поморщив нос, омега садится на диван, на этот раз положив и вытянув ноги. Чонгук не сдержал кривоватой ухмылки, невольно часто смаргивая, и позволяет себе подойти к омеге и нагнуться к его лицу. — Тогда...жизнь для тебя тоже однообразна? — Да, я не вижу ничего нового в мире... — Или просто не хочешь видеть, — Чимин подавился воздухом, осознавая, насколько Чон близок к истине. — Даже если так, это ничего не изменит, — возразил он, покачав головой, и вдруг его щеки зардели. Сдерживать самообладание было трудно. Губы горели от поцелуя, и Чимин по инерции облизывает их, смущаясь ещё больше, чувствуя, как его лишили важного. А именно первого поцелуя. Первого. За двадцать три года. Если не брать в счёт любимые поцелуи от папы, по обыкновению утешающие маленького сына, когда тому снились кошмары. Хотелось многое сказать альфе. Например, что он мудак и не предупредил, что будет целовать, что он запутался и не знает, что сказать по поводу этого. А ещё спросить, что это за щемящее чувство в животе. Будто бабочки в один момент проснулись и замахали крылышками. Омега невольно задумывается о средстве против насекомых, чтобы бабочки не решили вдруг размножаться и усиливать это чувство, которое начинает беспокоить Пака все больше. Они решают сменить тему, понимая, что зашли в тупик. Чимин пытается докопаться насчет фильма, а Чонгуку приспичило показать ему альбом с фотографиями, где он ещё совсем мал и неуклюж. Оказывается, у Чонгука довольно большая семья. Кроме родителей у него есть младший брат-альфа и два старших брата, которые являлись не только омегами, но ещё и близнецами, и Чон со смехом вспоминает, как был шокирован его братишка, когда только появившись на свет, увидел близнецов, отличить друг от друга которых было практически невозможно. Чимин натягивает улыбку на лицо и внутренне завидует, ведь в семье он единственный ребёнок. После него папа не смог забеременеть, как бы не стремились помочь врачи. Ему и в первый раз было тяжело зачать, но появился Чимин — маленький омежка с глазами-щелочками. Не только родители, но и врачи до последнего думали, что родится альфа, но из-за ошибки последних ничуть не расстроились, правда пришлось поменять планы. Вначале было решено воспитать Чимина как альфу, то есть обучать бизнесу, необходимому этикету, сделать из него достойного лидера. Но омега был слишком свободолюбив и не интересовался развитием организаций и предприятий. Вместо этого он предпочитал заниматься, как говорил отец, "бесполезностью", а именно различными видами искусства. Чимин любил танцевать, несмотря на то, что движения выходили деревянными, петь, пусть и фальшивя на каждом слове, фотографировать, совершенно не зная о возможностях фотоаппарата. Но больше всего его увлекало рисование. Он слышал, как приятно скрипит под стержнем карандаша бумага, и чувствовал внутреннее удовлетворение, как будто совершил благое дело и все счастливы. Конечно, родителям это не особо нравилось, но стоило Паку показать им свои первые рисунки, те очень удивились и отправили его в художественную школу, откуда омега в скором времени сбежал из-за того, что все усвоил ещё до похода туда — слишком сильно любил изрисовывать скетчбуки и обычные тетрадки. Простое увлечение переросло в хобби, а потом и в смысл жизни. Сначала омега рисовал все, что увидит: деревья, мебель, фонарные столбы, животных и людей. Именно благодаря последним Чимин заинтересовался в визаже и определился с будущей профессией. Всё началось с наблюдения за папой, когда тот прихорашивался, за одноклассниками, а потом уже за профессиональными визажистами. Втихаря стащив у родителей старую косметичку, Пак учился пользоваться различными кисточками для растушевки румян, теней, пудры, для удаления излишков пудры в зоне вокруг глаз, носа и губ. Зачем папе столько кистей — неизвестно. В отличие от визажистов, предпочитающих яркие и броские цвета, Чимину нравились блеклые и нежные тени, подчеркивающие естественность и черты лица человека. — У тебя такая большая семья, — омега проводит пальцами по фотографиям, слабо улыбнувшись. — Ага, и очень даже дружная. Если у кого-то из семьи проблемы, остальные всеми силами стараются помочь ему, — Чонгук счастливо улыбается, искренне гордясь, и Чимин с замиранием сердца смотрит на эту удивительную улыбку в тридцать два зуба. Бабочки начинают трепетать, принося с собой странное чувство. Будто в замедленной съёмке Пак тянет руку к Чонгуку. — «Чёртов искуситель...» — Ты в порядке? — Чонгук обеспокоенно оглядывает его, и Чимин так и замирает с протянутой рукой. — Я не.., — отворачивает голову, смыкая губы в тонкую линию. — Всё нормально. Чонгук ему совершенно не верит и ладонь на чёрные, приятно пахнущие волосы кладёт, зарываясь пальцами и безбожно портя укладку. Пряди падают на сморщенный лоб и напряжённые виски. Чимин поднимает на него взгляд и тушуется, как школьник, встретившись с причиной своих беспокойных и мокрых снов. Чонгук странно на него воздействует. Рядом с ним совершенно другие эмоции и настроение. И мир кажется красочнее, чем раньше. — Ты испортил мне причёску. Зачем? — Прости, но я почувствовал, что так надо было сделать, — хрипотца в голосе Чонгука одурманивает. — И что ты ещё почувствовал? — нетерпеливо спрашивает Пак, весь окутанный непонятной аурой. Хочется взять его за руку, прижаться к груди и вдыхать топлёное молоко, пока весь мир перед глазами не поплывёт — овердоз. Чимина неплохо так потряхивает изнутри от взгляда альфы, самого обычного, но чарующего. — Многое, — ответил Чонгук и вздыхает, убирая руку, слыша разочарованный вздох. — Но пока рано тебе об этом говорить. Ты ещё не готов. — К чему, Чонгук, к чему? — Чимин проговаривает это губами, беззвучно, но Гук, кажется, все равно все понял, улыбнулся и покачал головой. Ещё рано говорить об этом. Потому что не только Чимин не готов, но и сам Чонгук.

***

— Ты хоть понимаешь, насколько смешон? — Тэхен сжимает руки в кулаки, которому осторчело смотреть, как Юнги с прищуром вглядывается в мониторы и что-то быстро печатает. — Ты просираешь свою жизнь за компьютерами, не надоело ещё? — Юнги отрицательно качает головой, даже не посмотрев на него, что ещё больше злило омегу. — Ты вообще выходишь на улицу? — кивок. — Когда? Раз в месяц? — снова кивок. Тэхен злится, скрипя зубами, и мысленно уговаривает себя не хватать со стола кружку с кофе и вылить его на чужую клавиатуру. – И тебя это устраивает, чёртов интроверт?! С такой жизнью ты ничего не добьёшься и останешься все той же серой, отвратительной массой. Каким был, таким и остался. — Меня устраивает такое положение. Зачем мне стремиться выделиться? — бета щёлкает пару раз мышкой, отпивает небольшой глоток кофе и продолжает свою работу, но при этом смотрит пустым взглядом на Кима. — Я вот не пойму, Тэ, ты пытаешься меня разозлить? Зря стараешься. Мне все равно, что ты обо мне думаешь. — Ты всего навсего эгоист, — фыркает тот. — Неужели? — Юнги возвращает взгляд на экран, как будто растеряв оставшиеся крупицы интереса. — Пошевели извилинами. Когда я был эгоистом? — Всегда! Тебя ничего не интересовало, кроме себя! — Ты про меня это говоришь, или про себя? — Тэхен замирает, слыша, как на последнем слове голос Юнги сменился на насмешливый. — Давай я напомню, как ты оставил меня одного в маленькой грязной квартире, собрав все свои вещи и съехав в лучший район с дорогущей квартирой. Я все гадал, откуда у тебя взялось дохера денег и самолюбия, чтобы свалить, ничего не сказав. Оказывается, нашёл себе известного альфу с большим карманом и зажил счастливо. — Я говорил тебе об этом перед отъездом, — мрачно произнёс Тэхен. — Даже если так, ты не подумал обо мне, не попытался как-то помочь. Не это ли называется эгоизмом, Тэхен? — Мин не ожидает ответа от омеги, но Тэ все равно отвечает, посмотрев в его глаза. — Ты говорил, что тебе не нужна моя помощь. — Потому что ты вспомнил обо мне только через год, — бета вздыхает и отворачивается, не желая вспоминать о произошедшем давно. — Пока ты преуспевал в карьере и личной жизни, я пахал как проклятый и добился нормальной жизни. — И...это, — Тэхен указывает на пыльную технику. — Ты называешь нормальной жизнью. — По крайней мере, той, о которой я мечтал. Повисла тишина. Тэхен опустил голову, спрятав руки за спину. — Прости, — едва слышно прохрипел он. — Я эгоист. — Рад, что ты понял. И снова комнату заполнила тишина, привычная и забытая. Юнги наконец улыбается, смотря на омегу, а Ким лишь виновато топчется на месте и боится поднять глаза.

***

— Я не знал, что ты умеешь готовить, — в сковороде громко шипит масло, а над ним надуваются блинчики с сахаром. — Ну, когда нет омеги, приходится приспосабливаться ко всему, — улыбается Чон, ловко орудуя лопаточкой. — А ты? — У меня есть навык скорее не готовки, а сжигания до пепла, — стыдливо ответил Чимин, вызвав у альфы ещё большую улыбку. — Поэтому готовит Джин-хен. — Я могу научить тебя, — предлагает Чонгук. — Заодно приготовим что-нибудь на обед. — Давай попробуем, — соглашается омега, отмечая, насколько хорошо на Чонгуке сидит чёрный фартук. — Хорошо, тогда иди сюда, почисть картошку, а затем нарежь её, — Гук подзывает его к себе, протягивает фартук. Чимин пыхтит, потому что завязать его не может, лямки из рук выскальзывают и в узел завязываться не хотят. А потом его руки мягко отстраняют и помогают справиться с завязками. — Спасибо, — Чимин благодарит и принимается за чистку картошки. Он так давно не держал в руках нож, что немного непривычно и руки дрожат, но Чимин более менее справляется с картошкой, довольный собой. Чонгук улыбается и просит порезать картошку соломкой. И тут у омеги ноги подкашиваются, потому что: «А кaртошку разве не только кубиками режут?» Чимин режет, но неправильно, не получается из кубиков сделать длинную соломку. Неожиданно сзади него пристраивается Чонгук, грудью к спине, отчего омега вздрагивает и покрывается гусиной кожей. Поверх его маленьких ладоней альфа кладёт свои и, вместе с ним сжимая нож, аккуратно показывает, как надо резать. — Вот так правильнее будет. Правильно-то правильно, только Чимин не запоминает, ибо мозг отключается и сердце учащенно стучит. Чонгук полностью прильнул к его спине, да так, что Пак может почувствовать его мышцы и сердцебиение, которое в отличие от его сердечка спокойно, как удав. Спина вмиг потеет, и чужая футболка облегает вкупе с чужим телом. Чимину становится до одури жарко, душно, холодно, мокро, сухо и так далее. А ещё этот подбородок на плече и дыхание под градусов сто, думает омега, только усугубляют ситуацию, а волнение начинает расти в произведении суммы арифметической и геометрической прогрессии, и все это умножается на сто в квадрате... (читаете, дохрена). Пак вспыхивает, как атомная бомба. Становится весь красный, как рак, и еле держится, чтобы не упасть в обморок. Он бы с радостью, да сзади Чонгук точно не даст скопытиться. — Теперь понятно? — интересуется Чон, наконец отстраняясь и давая возможность омеге выдохнуть спокойно. — Да, — черноволосый шинкует дальше и внутренне пытается успокоить извержение вулканов в своём внутреннем мирке, пытаясь преодолеть буйство мыслей. Ощущение, будто сердце сменили на какой-то супер быстрый двигатель, потому что такой бит даже самому быстрому сердцебиению не преодолеть. Чимин бросает на альфу взгляд и замечает, что тот смотрит на него, тушуется. — «Чёрт возьми, что со мной происходит?»