On Patrol

      Уже темнеет, но Чонгук всё равно, ровно как и всегда, с необъяснимым упорством направляется в знакомый магазинчик. Он просто обязан увидеть сегодня мистера Очарование и «очиститься» от всего произошедшего за день. Чонгук проверяет время на телефоне и морщится. Он и не заметил, что настолько поздно. Он даже не уверен, что Чимин всё ещё на смене и есть ли там Чимин вообще. А впрочем, плевать. Ему до дома всё равно по пути.       Он буквально вбегает в магазинчик, где его, как и обычно, приветствует знакомый звон колокольчика и дружелюбное Чиминово «Добро пожаловать!». Продавец быстро поворачивается, отвлекаясь от расстановки бутылок с апельсиновым соком, светясь своей обыкновенной тёплой улыбкой, которая меркнет сразу же, как он замечает измотанный вид офицера: растрёпанные в беспорядке волосы, пыль и грязь на обычно безупречном лице и жуткая усталость в глазах.        — Что случилось? Ты в порядке? — в ужасе выдыхает Чимин, бросаясь к Чонгуку.        — А, это?.. Это из-за сегодняшней демонстрации. Обыкновенные беспорядки, всё как всегда, — фальшиво улыбается Чонгук.       Вот блядство, он напугал Чимина.       Нужно было хоть раз в зеркало посмотреться, прежде чем идти. Идиот. Просто идиот.        — О господи, я читал об этом, но никак не думал, что ты тоже в этом участвуешь… — судорожно вздыхает Чимин, холодея при одной только мысли, что Чонгук всё это время находился прямо посреди того пиздеца, о котором он читал в новостях в телефоне, пока не было важной работы. Телевизора в магазинчике, естественно, не было, так что он не видел прямого эфира, но фотографий из новостей было более чем достаточно, чтобы понять, как много там было насилия. Но он должен, должен был догадаться, что Чонгук тоже там! Потому что это выглядело так, будто там присутствовали абсолютно все сотрудники полиции Сеула. Он наскоро осматривает Чонгука с ног до головы на наличие внешних повреждений, и взгляд останавливается на его руках. — Что у тебя с руками?        — Это? — Чонгук тоже обращает внимание на свои покрытые царапинами руки. — Просто упал. Ничего страшного, правда.        — Это всё?        — Да, мне очень повезло, — безбожно врёт Чонгук, стараясь не обращать внимания на тупую пульсирующую боль в коленях и пояснице и не двигать особо левым плечом. Толпа не пожалела никого. — Но вот моему напарнику повезло меньше... у него серьёзная травма головы, и он сейчас в больнице, — продолжает он, морщась от неприятного воспоминания. Он, конечно, нехило так перепугался за Юнги, но теперь с ним всё хорошо, и это главное.        — О боже, с ним ведь всё будет хорошо? — испуганно всплёскивая руками, спрашивает Чимин с широко открытыми глазами.        — Он уже в сознании и всё такое. Проведёт ночь в больнице просто на всякий случай, а потом выпишется.        — Может, тебе тоже стоит отдохнуть? Не хочешь пойти домой?        — Я пришёл увидеть тебя, — Чонгук с нескрываемым удовольствием наблюдает, как щёки Чимина заливаются ярким румянцем, что особенно заметно при магазинном искусственном освещении. — А ещё я просто умираю от голода.        — Ты ничего не ел?        — Ни крошки. Дай я выберу… ну вот, моих любимых опять нигде нет.        — Да, и я всё равно не думаю, что ты наелся бы одними рисовыми шариками после такого тяжёлого дня.        — Поверь, я бы умер скорее, если бы начал готовить.       И это чистая правда, потому что повар из Чонгука чуть ли не хуже, чем из Намджуна. Он подходит к плите только тогда, когда рискует умереть голодной смертью, и вообще, самое сложное, что когда-либо выходило из-под его рук — это бутерброд (и то, только если при его приготовлении не требуется пользоваться чем-то электрическим). Да и вряд ли сейчас он бы смог что-то сделать себе дома, когда его руки и плечо в таком состоянии.        — Что, неужели настолько плохо? — с сочувствием спрашивает Чимин.        — Ага. Но, прошу заметить, что я один из лучших поваров рамёна в Сеуле. Но это максимум, на что я способен.        — Как ты ещё жив вообще?        — Я неуязвим, но только тш-ш!.. это секрет.        — Ты просто невозможен, — хихикает Чимин, легонько шлёпая его по руке. — Слушай, моя смена заканчивается в полночь… через пару минут на самом деле. Подождёшь немного? Мы потом можем сходить куда-нибудь покушать, если хочешь, — предлагает он, быстро сверившись с настенными часами.        — О, так ты приглашаешь меня на свидание? — глупо спрашивает Чонгук, делая большие глаза. Это реально… похоже на приглашение на ужин! Чимин просит его провести с ним время! Это… свидание? Свидание же?        — Ты перестанешь когда-нибудь или нет? — наигранно недовольно закатывает глаза Чимин и щёлкает перед Чонгуковым носом пару раз, чтобы убедиться, что тот его слышит.        — Ну пожалуйста. У меня был трудный день, — начинает канючить Чонгук, мгновенно становясь похожим на маленького щенка.        — Ну хорошо, хорошо, так уж и быть, приглашаю тебя на свидание, — смягчается от такого несчастного взгляда Чимин, отворачиваясь к полкам с продуктами, чтобы спрятать застенчивую улыбку.        — Замечательно. Помощь нужна?        — Нет, просто посиди здесь и отдохни немного. Тебе лучше пока не трогать ничего с такими руками.       Чонгук довольно ухмыляется и садится на один из пластиковых стульев, расставленных в магазине. Он наблюдает за то и дело ходящим туда-сюда Чимином, постукивая пальцами в такт музыке. Ему нравится, как ходит Чимин. Почти бесшумно, как и все хорошие танцоры. Чонгук с трепетом наблюдает за ним и замечает всё больший и больший контраст с самим собой и в этом тоже.        — Может, перестанешь пялиться? — беззлобно ворчит Чимин, оборачиваясь на Чонгука и понимая, что тому ни капли не стыдно.        — Да ладно тебе, я же чуть не умер сегодня, неужели тебе совсем меня не жалко?        — Хм, а я думал, что ты неуязвим, — легко поддразнивает его Чимин, перенося вес на одну ногу.        — Так и есть.        — Тогда как… ладно, забудь.       Чонгук приподнимает бровь, самодовольно ухмыляясь. Он даже и не сомневался в своей победе. Чимин на это лишь встряхивает чёлкой и скрывается за стеллажами.        — Ну так что бы ты хотел поесть? — кричит с другого конца магазина ему Чимин, полностью скрывшись за огромными стеллажами с чипсами и лапшой быстрого приготовления.        — Не думаю, что в такое время у нас особо много вариантов.        — Не забывай, что мы в Сеуле.        — И правда. На самом деле есть кое-что, что я хотел бы попробовать.        — Да? И что же?        — Ты знаешь эти маленькие… палаточки? В которых продают соджу и всякие такие штуки?        — Конечно. Ты хочешь туда?        — Да… всегда хотел провести там свидание, — смущённо бормочет Чонгук, вспоминая, как раньше постоянно бродил вокруг них, никогда так и не решаясь войти.        — Серьёзно?        — Ну, они выглядят мило. Маленькие пластиковые стульчики. Дешёвая выпивка. Антисанитария. Если это не романтично, то я не знаю, что такое романтика, — шутит Чонгук и наслаждается звонким смехом кассира.        — Хм, а действительно, — подыгрывает ему Чимин. — Ну, тогда, полагаю, мы идём туда.        — Оу, серьёзно? Идём? Но я сейчас, эм… выгляжу не очень для свидания?..        — Что ты только что сказал? Не понимаю, почему ты паришься, Чонгук. Накраситься тебе, что ли, нужно?        — У меня был тяжёлый день.        — После полуночи отмазка не действует, ты знал?        — Но у меня ещё осталась пара минут. Пока ещё можно, — дерзко возражает Чонгук, довольно ухмыляясь.       Затем Чимин немного расспрашивает его о прошедшей демонстрации, и Чонгук отвечает ему по мере своих возможностей. Чимин искренне восхищён тем, сколько сил и самоотверженности вкладывает Чонгук в свою работу, и, если честно — он считает это до жути привлекательным. Чонгук сидит на нелепом пластиковом стуле с грязным лицом и беспорядком на голове, но всё равно как-то умудряется выглядеть при этом просто великолепно; Чимин даже не знает, завидовать ему или радоваться.       До полуночи остаётся меньше двух минут, когда в магазин входит молодой человек, сразу же весело машущий Чимину в приветственном жесте. Чонгук ревниво наблюдает за их взаимодействием; это сложно признать, но — незнакомец чертовски привлекателен. Ну, то есть, реально. Чонгук напрягается: он совсем не хочет иметь дело с соперником. С таким уровнем очарования, как у Чимина, глупо было бы предполагать, что он, Чонгук, единственный претендент на его сердце.        — Джинён! — улыбается вошедшему парню Чимин, и Чонгук поджимает губы в тонкую полоску.        — Привет, Чимин. Слышал про сегодняшний протест у мэрии? Все будто с ума посходили. Даже водяные пушки пришлось использовать. Судя по тем видео — полное безумие.        — Ох… м-м, — нервно начинает Чимин, бросая быстрый взгляд на сидящего позади офицера. Джинён замечает этот взгляд и тоже поворачивается к Чонгуку, чтобы разглядеть его получше.        — А это что ещё за бомж? Что он тут делает? Может, полицию вызвать? — с тревогой шепчет он Чимину, но это получается слишком громко, и Чонгук хмурится. Он знает, конечно, что выглядит сейчас немного потрёпанно, но как, сука, вообще этот мудак посмел сравнить его с бомжом? Где он видел настолько горячих бомжей?        — Я полицейский, ты…        — Хей, эм, Джинён, знакомься — офицер Чон. Офицер — это Джинён, он работает здесь. У него сейчас смена, — неловко перебивает его Чимин. — Офицер Чон только пришёл с того самого митинга.       Джинён смущённо чертыхается, и презрение на его лице мгновенно сменяется удивлением и восхищением.        — В таком случае, беру свои слова назад. Так значит, ты полицейский. Это круто.        — Готов? — интересуется Чимин, и Джинён кивает, направляясь к прилавку. — Доброй ночи, Джинён.        — И тебе, Чимин.        — Идём, — мягко говорит Чонгуку Чимин, и они выходят из здания. Приходится немного пройти, прежде чем они находят более-менее чистую палатку. Они садятся друг напротив друга за небольшой потрёпанный жизнью столик (самый обыкновенный, из пластика), и Чонгук заказывает им соджу и что-то вегетарианское (естественно, для Чимина) перекусить. Место уютное. Шумно немного, но им нравится — так даже интересней. Да и Чимин улыбается так мило, что Чонгуку просто не на что жаловаться.        — Мне, наверное, следовало спросить это до того, как мы сядем, — начинает Чимин, беря палочки и подавая их Чонгуку, — но тебе точно можно сейчас пить? Ты принимал какие-нибудь лекарства?        — Нет, до лекарств не дошло. Не такой уж я и больной...        — Хорошо, поверю на слово… после всего там произошедшего, думаю, ты всё-таки заслужил.        — Определённо.       Средних лет женщина сначала ставит им на стол знакомого зелёного цвета бутылку и две маленькие стопки, а после доносит и саму еду. Скорее всего, это запечённые овощи с моллюсками, но едва ли их можно разглядеть за, казалось бы, смешным количеством красного соуса, тем не менее покрывавшим их все. Вид соуса доверия не внушает от слова совсем — и Чонгук готов поспорить, что его желудок явно не оценит этого ядерного сочетания.        — Чёрт, я и не знал, что они острые, — нервно бормочет он, ковыряясь палочками в тарелке в безуспешной попытке вытащить оттуда кальмара.        — Не можешь есть острое? Бедный, — несильно подкалывает его Чимин, и его глаза исчезают от широкой улыбки. Чонгук вздыхает.        — Конечно же я могу. Я сказал это, потому что беспокоюсь за тебя.        — Я люблю острую еду, не волнуйся об этом, — с улыбкой отвечает Чимин, с лёгким треском разламывая свои палочки. Чонгук смотрит, как Чимин без раздумий делает большой укус, и нервно сглатывает. — Вау, никогда не ел здесь, но это очень вкусно! Попробуй! — взволнованно просит Чонгука он, указывая на злосчастную тарелку.        — Э-э-э, нет, знаешь, я люблю выпить на пустой желудок, — неубедительно пытается отмазаться Чонгук, хватая стакан, до краёв наполненный соджу. Чимин давится своим куском и останавливает полицейского как раз в тот момент, когда он собирается отпить.        — Не делай этого! Это очень вредно!       — Всё хоро…        — Стой. Подожди, — медленно начинает Чимин, суживая глаза. — Только не говори мне, что действительно не можешь есть острую еду, — с хитрой улыбкой продолжает он.        — Что? Нет! Я могу!        — Мы можем заказать суп или что-то жидкое для тебя, — начинает заботливо ворковать Чимин, будто с ребёнком. И даже несмотря на всё возмущение, вызванное таким поведением, Чонгук не может не признать, что Чимин выглядит при этом просто очаровательно.        — Не стоит, — резко цедит сквозь зубы Чонгук, выпрямляя спину. И, прежде чем Чимин успевает остановить его, тот, выдохнув, делает большой укус. Чимин с ужасом наблюдает за постепенно краснеющим Чонгуковым лицом. С его ракурса прекрасно видно, как глаза офицера мгновенно наполняются слезами, а брови ползут вверх.       Чимин открывает было рот, чтобы предложить офицеру воды, когда тот вдруг резко встаёт из-за стола. Хлипкий пластиковый стул, на котором он сидел, с грохотом опрокидывается на пол.       В ужасе затаив дыхание, Чимин наблюдает за тем, как Чонгук лихорадочно хватает первый попавшийся стакан воды с соседнего стола (в данный момент занятого не совсем трезвой парой) и мгновенно осушает его, хватая второй стакан и при этом издавая такие странные звуки, что в любой другой ситуации их можно было бы принять за рёв дикого животного.        — А-а-а! Твою же мать! Блять! Блять! — во весь голос кричит Чонгук, тем самым обращая на себя внимание всех присутствующих. Сидящая рядом пара смотрит на него со смесью шока, страха и некой брезгливости на лицах, а группа офисных клерков, сидящих где-то сзади, так и застывает с поднятыми в воздухе бокалами. Та женщина, что ещё пару минут назад подавала им соджу, уперев руки в боки, недовольно смотрит на Чонгука, и на её лице чётко читается: «Господи, только не снова».        — Кто это вообще придумал, с-сука, — продолжает кричать, обливаясь слезами, Чонгук, бегая по всему помещению и сметая все попадавшиеся ему под руку напитки, не включающие в себя алкоголь. Никто из посетителей даже не пытается остановить этот бульдозер — все просто с интересом наблюдают за происходящим беспорядком. Единственный, кому не плевать — это Чимин, который, поняв, что останавливать Чонгука бесполезно, бежит к хозяйке забегаловки и просит у неё кувшин с водой, который она подаёт ему, закатив глаза. Чимин бросается к офицеру и почти в панике хлопает его по плечу, чтобы обратить на себя внимание.       Чонгук, допив очередной напиток какой-то бедной женщины, оборачивается, и, ловко выхватив у Чимина кувшин, начинает жадно и неаккуратно пить, так, что вода стекает по его подбородку. Сейчас его даже не волнует, что он находится в присутствии парня своей мечты, потому что его рот, судя по ощущениям, находится где-то в жопе сатаны, а губы жарятся на адском огне (который к тому же находится в самом глубоком месте этого ебучего ада).       А всё из-за того, что Чонгук просто на дух не переносит острую пищу. Как-то раз он что-то проспорил офицерам и в наказание должен был съесть порцию острой лапши, и… закончилось это плохо. Он сломал монитор, пока беспорядочно носился по офису, словно безголовая курица, и требовал воды. Джексон оказался полным мудаком — даже не пошевелился, чтобы как-то помочь ему, хотя Чонгук чуть ли не по полу катался, слёзно умоляя о помощи. А Хонбин ещё и на телефон снял. Чонгук же с того дня не брал в рот ничего, что даже теоретически могло оказаться острее стандартного кимчи.       Тем не менее, в данной ситуации он просто не мог поступить иначе, потому что... потому что Чимин, вот почему. Чонгук не хотел стать для него парнем, не способным съесть даже немного обычной уличной еды. Он должен быть сильным и мужественным. Но в данный момент это едва ли возможно — когда он, кажется, уже к херам сжёг себе все вкусовые рецепторы.        — Ты... ты в порядке? — осторожно спрашивает его Чимин, когда видит, что офицер немного успокоился. Теперь он чувствует себя в высшей степени виноватым в случившемся — в том, что дразнил Чонгука. Он ведь подозревал, что офицер не переносит подобную пищу, но кто же знал, что всё так обернётся…        — Вот чёрт... чёрт, чёрт! — тяжело дыша, обречённо убивается Чонгук, облокотившись на свои колени. Да, теперь он может, наконец, нормально дышать и видеть окружающие его предметы. Чонгук медленно оглядывается и понимает, что зря. Он навёл жуткий беспорядок вокруг, и, вау, теперь его жизнь, кажется, кончена.        — Нам, эм... думаю, нам нужно идти, — медленно начинает маленький парень, осторожно беря Чонгука за рукав. Глаза всех посетителей устремлены сейчас только на них. В том, что оставаться здесь более нельзя, сомнений нет. Их ужин, кажется, на этом закончен. Чимин достаёт свой кошелёк, но его неожиданно останавливает Чонгук, которого всё ещё немного потряхивает от произошедшего.        — Я заплачу, — полузадушенно выплёвывает он, быстро кладя деньги на прилавок. — Извините! — уже громче добавляет он тётеньке-аджумме и тянет Чимина за пределы палатки.       Пару минут они идут в абсолютной тишине, пока Чимин не останавливается и не тянет Чонгука за рукав.       — Хей, ты в порядке? — тихо спрашивает он, нервно закусывая нижнюю губу, и Чонгуку хочется умереть от того, насколько восхитительно тот выглядит.        — Да... извини за тот… переполох, — почти застенчиво бормочет Чонгук чуть ли не себе под нос, но Чимин слышит.       Господи, он думал, что беспорядки у мэрии — худшее, что случилось с ним за день, но сейчас он буквально переплюнул сам себя, сделав что-то до невозможности смущающее перед своим парнем.        — Нет, это ты меня извини, — быстро выпаливает Чимин, и Чонгук с любопытством поднимает глаза на него.        — Почему ты извиняешься?        — Прости меня за то, что я… дразнил тебя. Я не должен был этого делать.        — Не надо всего этого. Это я повёл себя, как идиот, — тихо говорит ему Чонгук, низко опуская голову. Ему сейчас до жути неловко, а Чимин, теперь, наверное, никогда больше не пойдёт с ним на свидание, и…        — Но почему ты это сделал? — перебивает его мысли Чимин после недолгого молчания, и Чонгук вздыхает.       Отрицать уже бесполезно, так ведь? Да и вряд ли уже можно ещё больше испортить свидание…        — Я не хотел, чтобы ты считал меня трусом… но, кажется, я сделал только хуже, — жалостливо признаёт Чонгук, пряча руки в карманах.        — Ты? Трус? Шутишь, что ли? — удивлённо распахивает глаза Чимин. Чонгук от этих слов поднимает голову и ещё более удивлённо смотрит на парня. — Ты борешься с преступностью, у тебя четыре ножевых ранения, ты только сегодня подавлял беспорядки у мэрии... и при всём этом ты всё равно думаешь, что я когда-нибудь буду считать тебя трусом? Серьёзно? — с недоверием спрашивает Чимин, и Чонгук нервно сглатывает. — Неужели ты думаешь, что я буду меньше ценить тебя просто потому, что ты не можешь есть острую пищу? Вот ты, например, разве сильно разочарован тем, что я не могу смотреть ужасы?        — Что? Конечно же нет!        — Вот именно.        — Ой…        — Ну и вот!.. Скажи лучше, ты, наверное, всё ещё голоден?        — После всей выпитой воды… думаю, нет. Но ты, должно быть, да.        — Нет, я в порядке. Плюс уже довольно поздно, и мне теперь нужно проводить тебя домой, — игриво улыбается ему Чимин. Чонгук открывает было рот, чтобы возразить, что это он должен провожать его до дома, но передумывает. Приятно осознавать, что Чимин так заботится о нём, так что он просто позволяет ему заботиться о себе.        — Я был счастлив провести с тобой время, — с улыбкой говорит Чимин, когда они останавливаются перед квартирой Чонгука. Чонгук криво усмехается и кивает.        — Могу я… взять тебя за руку? На минутку? Пока ты ещё здесь? — неуверенно спрашивает он, облокачиваясь на дверной косяк. Чимин тихонько хихикает и делает шаг вперёд, а затем с лёгкой улыбкой притягивает офицера за воротник, заставляя того наклониться.        — После всего произошедшего сегодня, думаю, ты заслуживаешь немного большего, — застенчиво выдыхает он, нежно прикасаясь губами к щеке Чонгука. Когда он отстраняется, Чонгук стоит с отвисшей челюстью и широко распахнутыми глазами. — Сладких снов, офицер, — добавляет напоследок он, прежде чем уйти.       Чонгук официально признаёт этот день лучшим в своей жизни.

***

      После супер-позднего ночного перекуса Намджун в какой-то момент обнаруживает себя сидящим в маленькой кухоньке Сокджина с чашкой чая в руках. Офицер знает, что уже довольно поздно и пора домой, но кто бы знал, как не хочет он покидать эту тёплую уютную квартирку! Возможно, это то, чего ему не хватало всё это время. Эта атмосфера... нормальной жизни. Общение с кем-то за пределами участка, осознание, что его сын в безопасности и окружён заботой.        — Помнит… помнит ли Тэ свою мать? Если, конечно, это не запретная тема, — осторожно интересуется Сокджин, откидываясь на своём стуле назад. — Просто… он никогда не рисует её и не говорит о ней.        — Тэ был очень мал, когда… когда мы развелись. Он часто спрашивал, почему у него нет матери, а у всех его друзей есть… — после минутного молчания всё же произносит Намджун. Он не привык говорить об этой части своей жизни, но почему-то ему сейчас кажется, что открывшись Сокджину, он сможет избавиться от постоянного чувства тревоги и вины, преследующего его уже который год.        — Оу… мне так жаль…        — Ничего, всё в порядке… он уже привык к мысли, что есть только он и я. Или это только я так думаю?.. Я имею в виду, развод прошёл просто отвратительно, и я не мог говорить с ним об этом. Мне кажется, пока ещё рано ему об этом знать.        — Да…        — А вообще, хватит об этом. Слишком мрачно. Расскажи лучше про себя? Ты... одинок? Женат?        — О, определённо не женат и определённо одинок, — с грустной усмешкой говорит Сокджин.        — Нет времени? Слишком занят? — спрашивает Намджун, поднося кружку к губам. Он медленно потягивает горячую жидкость, наслаждаясь разливающимся по горлу теплом.        — Да нет, просто очень сложно найти подходящего мужчину, — беспечно бросает учитель, и Намджун давится чаем. Не иначе как чудом ничего не расплескав, он ставит чашку обратно на стол, заходясь в неконтролируемом кашле. Судя по ощущениям, он себе всё горло обжёг.        — О боже, ты в порядке?        — П-подожди, что?.. мужчину? — в перерывах между кашлем спрашивает Намджун, отчаянно пытаясь остановиться.        — Да… ох, чёрт, я думал, ты догадался ещё в клубе. Моя вина. Я не напугал тебя?        — Нет, нет, что ты, я в порядке. Просто ты… немного застал меня врасплох. Я толерантен к таким вещам. Стой, это прозвучало оскорбительно? Надеюсь, нет. Я не имел в виду…        — Расслабься, я не обижаюсь. Уже привык.        — Ничего не понимаю. Точнее… ты тот, кто ты есть, так? — аккуратно пытается исправиться Намджун.        — Ты отличаешься от них, — немного помолчав, говорит Сокджин. — Хотел бы я, чтобы больше мужчин были похожи на тебя.        — Оу... плохой опыт?        — Слишком много, — мрачно кивает учитель. — Знаешь, некоторые люди говорят, что все хорошие люди — геи? Так вот, это неправда, — грустно усмехается он.        — Если это утешит тебя, могу сказать, что традиционные отношения тоже то ещё дерьмо, — неловко пытается пошутить Намджун, замечая эту грустную улыбку. Ему не хочется, чтобы учитель грустил, ему хочется поддержать его и показать, что гетеросексуальным людям тоже нелегко.        — У вас хотя бы выбор есть. В Сеуле невозможно найти ни одного гея за пределами интернета, и это совсем не круто.        — Речь о качестве, а не о количестве, верно?        — Эх, похоже, нам обоим не повезло в этом плане.        — И то верно.        — За лучшие знакомства, — провозглашает тост Сокджин, и они с улыбками чокаются чаем.        — Так, мне, наверное, уже пора, — допив наконец свой чай, говорит Намджун. Он проходит в спальню и замечает, что Тэ во сне скинул с себя одеяло. — Пора домой, Тэ, — тихо говорит мужчина, осторожно беря сына на руки. Тэхён бормочет что-то неразборчивое и обнимает отца за шею.        — Спасибо тебе большое за всё, — уже стоя в двери, благодарит учителя Намджун.        — Не беспокойся. Ты делаешь всё, что можешь, понял?        — И ты.       Тэхён спит весь путь до дома, и Намджун благодарен ему за это. Сейчас у него совсем нет сил отвечать на какие-либо вопросы. На улице тихо. И неудивительно — уже давно за полночь.       Впервые за долгое время Намджун чувствует долгожданное умиротворение.

***

      На следующий день весь участок был полон офицеров разной степени потрёпанности. Никто не говорил этого вслух, но Юнги не хватало. Чонгук страдал больше всех: весь день неприкаянно бродил по офису, похожий на беспомощного щенка, потерявшего любимую игрушку. Намджун, сжалившись, оставил его заниматься весь день бумажной работой (а ещё он сделал это потому, что не доверял Чонгуку патрулировать улицы без Юнги).       Чонгук сидел за своим столом и лениво выводил на бумаге своих излюбленных котят-гангстеров, мечтая о Чимине и повторении вчерашнего поцелуя, чтобы как-то отвлечься от мыслей о Юнги. Намджун ломал голову над тем, следует ли ему купить Сокджину подарок в благодарность, или это всё же слишком.       День тянется медленно, а когда всё же подходит к концу, офицеры вместе едут навестить Юнги. Вообще-то, врач уже разрешил ему покинуть больницу, но Юнги об этом с лёгкой руки Намджуна тактично не сообщили, чтобы они могли сами забрать его. Намджун не собирался раньше времени позволять Юнги ходить или пользоваться общественным транспортом — до тех пор, пока офицеры лично не убедятся в том, что он действительно в порядке.       Они прибывают на место и видят: Юнги явно не восторге от этой игры в заботливых мамочек. Джексон подбегает к нему и сжимает в крепких объятиях до тех пор, пока Намджун и Хонбин не оттаскивают его обратно, а Чонгук снова тыкает ему в синяки.        — Ну что, Юнги, пора возвращаться домой, — говорит Намджун, встряхнув перед офицером ключами от автомобиля.        — Если ты думаешь, что я полезу в твою машину вместе со всеми этими идиотами, то нет. Я скорее пройду по проезжей части пешком, чем буду ехать с ними, — шипит Юнги, злобно прищуриваясь.        — Только ты и я. А вы, ребята, давайте как-нибудь сами.        — Ну капита-а-ан, — начинает канючить Джексон, протестующе поднимая руку.        — Все слышали? Свободны, — говорит Намджун, с лёгкостью игнорируя слабый ропот со стороны офицеров, и снова поворачивается к Юнги. — Ну как ты? Готов отправиться домой?        — Тут еда настолько отстойная, что я не выдержу больше ни дня.        — Но ты ведь всё равно ел.        — Только для того, чтобы быстрее поправиться.       Взяв с Юнги обещание, что в случае, если у него что-то заболит, тот сразу же позвонит ему, Намджун отпускает младшего офицера. Юнги садится в лифт и нажимает на кнопку своего этажа, прислоняясь к одной из стен. Тупая головная боль всё ещё мучает его, и он очень надеется, что это ненадолго, ведь иначе ему снова придётся вернуться в больницу.       Протест был хаотичным. Беспорядочным. Жестоким? Юнги был настолько сосредоточен на том, чтобы его товарищи не пострадали, что совершенно упустил тот момент, когда опасность угрожала ему самому. Он помнит сильный удар, а дальше всё было как в тумане. Помнит, как постепенно терял контроль над своим телом и падал. Следующее, что помнит — больница, тусклый белый свет в палате и пульсирующая боль в голове.       Это было близко. То, что он жив — чистая удача, и Юнги прекрасно понимает это.       Двери лифта открываются, и Юнги в глаза бьёт яркий флуоресцентный свет с этажа. Юнги морщится от нового приступа головной боли и делает шаг по направлению к своей квартире, но останавливается, когда видит знакомую фигуру у своей двери.        — Хосок?       Фигура вздрагивает и поднимает голову.        — Юнги..?       Юнги перемещает свой вес на одну ногу и скептически скрещивает руки. Что, чёрт возьми, его сосед делает около его квартиры посреди ночи? Юнги не готов решать сейчас чужие проблемы. Всё, чего он хочет сейчас — просто упасть в кровать и не вставать неделю.        — Юнги… ты... ты жив, — хрипло выдыхает Хосок, делая усилие, чтобы подняться с пола. Он опирается рукой на холодную стену, чтобы не упасть, но не перестаёт смотреть на офицера, который лишь непонимающе щурит глаза.        — Ну да, жив... и что?        — Я… я просто… я думал, что ты… — дрожащим голосом начинает Хосок, мгновенно вспоминая кадры с протеста, которые он видел в каком-то блоге. Большинство людей, скорее всего, не обратили внимания, но он никак не мог не заметить своего соседа, без чувств лежащего на земле посреди взбешённой толпы. Он снова и снова всматривался в фотографии, надеясь, что это какая-то ошибка и это не может быть офицер, но это без сомнений был он.       И тогда Хосок подумал, что Юнги мог умереть из-за этого. Он листал статью за статьёй, пытаясь выяснить что-то о жертвах этой демонстрации, но ничего не мог найти. Чон с неподдельной тревогой раз за разом стучал в дверь своего соседа, надеясь, что ему откроют, а после просто сидел под порогом, ожидая, что тот, наконец, вернётся.       Он прекрасно понимает, что не должен этого делать, потому что это нехило так смахивает на сталкинг, но Хосок чувствует вину. Вину за то, что Юнги, возможно, пострадал из-за него. Он доставлял офицеру одни неприятности, а тот всегда был добр и мил с ним. Он должен был догадаться, что это произойдёт. Нет, ему недостаточно было попадать в неприятности одному. Нужно было, как идиот, подружиться с этим добрым мужчиной и разрушить и его жизнь тоже. Ну почему, почему он такой эгоистичный ублюдок?        — Твоя голова… — продолжает Хосок хриплым шёпотом, замечая большую повязку на голове офицера.        — Меня ударило по голове. Ну, точнее, мне так сказали. Я этого не помню.        — Но ты же помнишь, кто я, верно?       Сначала Юнги хочет притвориться, что действительно не помнит своего соседа-из-ада, но передумывает, потому что просто хочет поскорее покончить с этим странным разговором.        — Конечно, помню. Но почему ты сидишь перед моей квартирой? Тебе что-то нужно? — уже мягче спрашивает Юнги, когда замечает измождённое выражение Хосокова лица. Тот выглядит очень грустным и почти жалким, когда стоит перед ним с опущенными плечами и так с таким несчастным выражением лица кусает свою нижнюю губу. Юнги понятия не имеет, что с ним случилось, но предполагает, что тот снова во что-то влип и теперь нуждается в помощи. Как и обычно.        — Нет… я просто… мне нужно идти, — всё так же хрипло отзывается Хосок и, покачиваясь, проходит в свою квартиру. Юнги с удивлением смотрит, как его обычно дружелюбный сосед, только что (Юнги почти уверен в этом!) странным образом сбежал от него. И если бы у него не болела так сильно голова, он абсолютно точно остановил бы его и спросил, в чём дело.       Может, он это сделает завтра... если столкнётся с ним где-нибудь. Обязательно спросит. Но сейчас он так устал, а голова так болит, что он просто больше не может находиться так далеко от своей постели.