Большой мальчик

Кагеяма понятия не имел, где он успел просчитаться, когда самой яркой и точной ассоциацией с собственным положением у него начало всплывать только загнанное в угол животное. Каким-то странным, непривычным и тяжелым на подъем для него показался тугой комок проблем, который свалился на его плечи, — распутывать его приходилось долго и мучительно, и рос он быстрее, чем Тобио находил более-менее вменяемое объяснение происходящему. Он привык к тому, что вся жизнь может поменяться за один день, за час, за один чей-то взгляд в спину, за какое-то неправильно сказанное слово. Это не прибавило ему осторожности, но сделало абсолютно беззащитным перед возрастающим напряжением. Ему проще было отреагировать на резкую смену всего и сразу, чем на постепенное и отвратительное нечто, которое скручивалось вокруг него годами, опьяняя, а потом вдруг захлопнулось, оставляя его в ловушке. Как-то так получилось, что весь напряг, закипающий в окружающей среде столько лет, он принял на себя по полной программе, с мальцом лишнего даже взяв на свою долю, но сделать что-то с этим не смог, поэтому остался весь с последствиях, в какой-то мягкой бесформенной туманности, которая зависала между прошлым и будущим. Одно маленькое настоящее Тобио, в котором он прятался, представляло из себя отвратительное нестабильное месиво. Его всю жизнь учили приспосабливаться, и владел он этим навыком на высшем уровне. К сожалению, Хинате каким-то чудесным образом удалось превратить его в тряпку и всей атмосферой вокруг себя размазать Кагеяму в пыль, летящую по ветру, не думая куда, не думая зачем. В какой-то момент Тобио перестал сопротивляться, а теперь гадал, ни это ли была его основная ошибка. Он перестал думать о том, давать ли Шое второй шанс. Просто подпустил его слишком близко, и клиент, как паршивый паразит, как какой-то сердечный клещ, вцепился в нутро по самое не могу. Однажды Кагеяма просто перестал вменяемо думать о чем бы то ни было, если дело так или иначе касалось Хинаты. Он привык цепляться за эпицентр взрыва — какой бы монотонной и однообразной ни была порой его жизнь в качестве работника этой компании, одного Шое хватало, чтобы превращать все в подозрительное, шаткое безобразие. Тобио побеждал свою неуверенность только благодаря самому Хинате, который казался ему первопричиной шаткости понимания мира, и мало он вообще ошибался. К сожалению, осознание собственной ошибки помогло ему меньше всего. Ты не идешь вместе с якорем на дно, если цепь, связывающая вас, достаточной длины. К сожалению, Тобио подобрался к Шое слишком близко. Он жрал горький песок морских залежей на пару со своим нерадивым клиентом. Когда Хината старший достал бутылку чего-то чрезвычайно горького и противного, Кагеяма понял, что ему пора вымести свою тушку к чертовой матери из кабинета, запереться в собственной комнате и максимально увлечься сном или молчаливым, безэмоциональным разглядыванием узоров на стене. Вот только он был остановлен одним жестким взмахом руки, от которого вмерзание в пол произошло настолько быстро и бесповоротно, что Тобио серьезно усомнился в собственной испорченности — он все еще вел себя, как дрессированная собачка, несмотря на все то, что Шое делал с фамильярностью в отношениях между ними. На самом деле он сразу понял, что что-то пошло не так, хотя в глазах Хинаты до последнего теплилась какая-то надежда. Отец его выгрузил на стол какие-то противные темные папки, похлопав по ним ладонями и растянувшись в страшной издевательской ухмылочке, больше похожей на какой-то пришитый кусок мяса с чужого лица, чем на родное выражение радости главы семейства. Он ткнул в самый верхний файл. Тобио ни черта не разбирался в этом всем, но сердце у него бухнулось куда-то в задницу, когда Шое, разобрав цифры под замозоленным пальцем отца, вдруг стал пепельно-серым. Кагеяма уже привык ко всем этим бумажкам и торчаниям в кабинете в запрещенное по договору время, но под взглядом Хинаты старшего что-то противно на душе заскрябало, так что он тут же засуетился, всем своим видом показывая, что будет весьма некомпетентно оставлять его в офисе. Тобио не понял, насколько все паршиво, пока не узнал несколько папок, которые валялись на столе, словно улики, словно окровавленные орудия преступлений — они зарыли Шое в самое пекло. Его отец мог вытерпеть любой выкрутас, но если он достал это крепкое пойло перед разговором и сдуру, на горячую голову, оставил телохранителя в кабинете, значит, выносить Хинату будут вперед ногами. Тобио пытался припомнить любой другой какой-нибудь случай, когда расправа начиналась таким образом, но обычно все разгоралось от одной малой искры — какой-то неудачной сделки, лишнего сказанного на совещании слова, слишком нахального поведения или чего-то такого, но теперь, черт знает каким образом, этот большой босс нарыл целую стопку дерьма — вся она развалилась перед Шое и грозилась довести его совсем еще молодой организм до моментального инфаркта. Кагеяма понятия не имел, как закончится конфликт, который может начаться с «сына, я нашел твои договоры на теневых рынках, тебе конец». У Тобио у самого ноги подкосились, когда он вдруг подумал о том, что это не столько прокол самого Хинаты, сколько его, Кагеямы. И даже если глава семейства телохранителя в кабинете оставил по чистой случайности, может быть, забывшись слегка, то, знай он о том, каким образом сортировались все договоры и на каком чистосердечном, но вымученном доверии строились стопки подписанного дерьма, выносили бы первым вперед ногами самого Тобио, ведь большая часть документов лежала там, где лежала только по молчаливому, выдавленному из себя с трудом и воплями совести, разрешению Кагеямы. От этого у него глаз дергался. Хотелось помереть на несколько секунд или вырубиться до выхода в астрал, чтобы перевернуть весь дом, всем подряд молясь, чтобы не найти вдруг скрытые камеры. Идти на дно и губить свою карьеру он отчаянно не хотел, потому что это было последнее, что у него только осталось. Весь Кагеяма заключался в его работе, и без неё, без должности чрезвычайно сообразительного и отлично сложенного атлетически куска мяса, владеющего оружием, он был просто куском мяса без семьи, перспектив и желания существовать вообще. Тобио чувствовал себя мразью, потому что все его размышления по типу «и что дальше?» сводились к вопросу о том, готов ли он вывалить все то дерьмо, что накапливалось годами работы с Шое, на голову его отца. Готов ли он слить с потрохами собственного клиента, чтобы скрасить свое наказание, состоящее в увольнении, хотя бы рекомендациями за честность? Даже если он и прятал в себе ублюдка, то, судя по всему, решил, что разберется с этим позднее, потому что ни слова до того момента, как его вышвырнули вон, вякнуть не успел. Последнее, что увидел, это отражение спины Шое в зеркале рядом с дверью, а еще красноватое от злости, лицо его отца. Хината старший со стуком поставил рюмку на стол, после чего уперся в него кулаками. Когда Тобио развернулся, он увидел, как коротенькие пальцы зарываются в копну рыжих волос, которую он, кажется, еще вчера опять укорачивал — росла она, как на дрожжах. Все это яркое огненное безобразие на чужом затылке вдруг дернулось куда-то вниз, вместе с головой Шое, которую его отец одним резким толчком прижал к папкам на столе. Взгляд Кагеямы скользнул по напряженным рукам, уперевшимся в края мебели, во вздутые линии вен на коже. Его клиент уперся ногами в пол, чтобы не соскользнуть на колени, чтобы максимально безболезненно проехаться щекой по бумагам. Его тяжелый хрип заглох между буквами, застрял между невыносимо огромными суммами, — каждая цифра была на плечах Хинаты, это все — его ответственность, камни между его позвонками, стеклянные щепки в сердце. Кагеяма захлопнул дверь, тяжело дыша. Щеки у него покраснели. Когда рядом, где-то недалеко от лестницы раздался скрип пола, у телохранителя закололо где-то под рубашкой, он прикусил губу и впечатался в дверь лбом, слыша, как падают на пол канцелярские принадлежности, как Хината старший сносит их со стола рыжей башкой собственного сына. Шимизу мелькнула где-то рядом легкой тенью, замерла в нескольких метрах от Тобио, продолжая сжимать в руках тряпку. Кагеяма очень бы хотел занять себя угадыванием того, что сейчас изображало лицо домработницы, — смотреть он на нее не хотел, сосредотачиваться на ней не получалось, потому что все нутро его впечаталось в дверь, прижималось к щели под ней, проскальзывало в комнату, впитывало каждый тяжелый хрип Шое, каждое ругательство, соскользнувшее с губ его отца. Пушка под рукой стала тяжелее раза в два, и Кагеяма был уверен, что он успокоит себя в момент, если прижмет дуло к дереву. Пальцы его сладко дернулись об одной только мысли об этом, но телохранитель мотнул головой, будто самого себя заставляя отвлечься на что угодно, лишь бы ничего подобного вдруг не учудить. Он продолжал покачиваться на месте, словно старался оставить вмятину на дереве своим лбом. Шимизу все еще тяжело дышала где-то рядом, и от того, как скрипел под ее ногами пол, у Кагеямы сводило челюсть. Он расслышал удивленный выдох Хинаты и его сдавленное шипение. Судя по всему, отец сжал его рыжую макушку, чтобы в этот раз метнуть куда-то в сторону шкафов — с полок с грохотом посыпались книги и безделушки, откуда-то сверху грохнулся глобус и покатился по полу, врезаясь в соседнюю стену. Что-то разбилось. Глухой звон пощечины отозвался противным жжением в глотке. Кагеяма прокашлялся, прикрыв рот кулаком. Шимизу скользнула рядом и мягко сжала его плечо. Тобио только буркнул ей, чтобы она ушла в свою комнату и не высовывалась. Судорожная, ненормальная какая-то улыбка дернулась у него на губах, как только он подумал о том, что после этого было бы неплохо вынести дверь с ноги и как-то решить ситуацию. Проблема лишь в том, что за дверью не было никаких врагов, был лишь Хината старший, швырявшийся в своего сына выпавшими из шкафа книгами. Шое, судя по грохоту, бухнулся на колени, стараясь закрыться от гнева отца руками. Как ни странно, он до сих пор не издал ни звука. Кагеяма не мог не представлять Хинату там, за дверью, его испуганное, но смиренное лицо. Вероятно, он прекрасно понимал, почему это все происходит. Почему его отец позволил себе надраться в стельку, наплевав на свой высокий статус. Может, у него были стоящие причины, потому что свое местечко он мог потерять, возможно, вместе с сыном или собственной жизнью. Сам Тобио давно бы уже отколотил собственного клиента, потому что, черт возьми, он с ним мучился только три года и уже с ума сходил, а тут его отец, он же всегда был с Шое, постоянно, все время. Таким реально можно было оправдывать нервные срывы или даже какие-нибудь психические расстройства. Кагеяма не хотел даже попытки делать обмозговать происходящее, но, едва подумав о том, что ему самому нужно было уже давно навалять Хинате, он вдруг ухмыльнулся. Да, он в последнее время часто ошибался, думая, что он может что-то там сделать подобное. Только вот когда Шое набросился на него однажды, сил не хватило даже на банальную оборону. Внутри чего-то не хватило, чтобы поднять руку, хотя Хината как никто другой заслуживал взбучки. Было бы лучше, если бы он позволил себе однажды напиться на пару с Шое в каком-нибудь грязном отеле, и они дружно повалили бы друг друга на пол, от души раздавая тумаки, чем то, что произошло тогда между ними. Чем тот позор и безобразие, которое затесалось между ними, как заноза, как проклятая опухоль. Тобио готов был себя проклинать, потому что, пытаясь уйти прочь от осознания происходящего, он вдруг принялся топить себя в еще большем болоте. Он не мог зайти в комнату ровно настолько, насколько хотел в нее зайти. Какой-то тупой баланс в кой-то веки забился в его башку, и Кагеяма застрял там, держась за ручку двери. Ему казалось, что она плавится, буквально приклеивается к его коже. Он понятия не имел, сколько точно по времени длилась эта пытка. Не знал, откуда в нем самом столько терпения и выдержки — он не отошел от двери, не отодвинулся от нее ни на сантиметр, впитывая каждый хрип Хинаты, каждый его сдавленный стон. Тобио не знал, о чем он думал бы, избивай его родной отец, но он действительно пытался предположить, о чем думал Хината в тот момент. Что закралось в его голову, пока он растекался там по ковру? Какой очередной червяк поселился в его сердце? Кагеяма не знал, откуда в нем вдруг появилось какое-то странное предчувствие чего-то, как оно так резко и вовремя кольнуло его в бок — телохранитель отлетел от двери так, словно она должна была взорваться, и в тот же самый момент ручка повернулась. Тобио собственной волной испуга отнесло в кресло — он приземлился в него, прикрывая лицо рукой. Пот потек по внутренней стороне его ладони, когда Хината старший выковылял из кабинета и скользнул вниз по лестнице, судя по всему, даже не замечая огромную трясущуюся фигуру по соседству — Тобио вжался задницей в это чертово кресло, будто это могло его спасти. Пронесло только чудом — отец Шое был слишком занят собственным телефоном, чтобы обратить внимание на телохранителя. — Танака? Да, приготовь машину. Кагеяма впитывал скрип ступенек, он жадно глотал его, каждый противный скользкий звук, добиравшийся до его ушей под затихающий голос Хинаты старшего, который, оказавшись на первом этаже, вдруг позвал Шимизу, веля ей быстренько почистить его пиджак перед отъездом. Куда он там собрался, Тобио не знал, и знать более чем не хотел. Он с трудом отлепил себя от кресла и перед самим входом в комнату застыл во внезапно одолевшей его нерешительности. Ударила в спину она настолько неожиданно, что Кагеяма вмерз ногами в пол, резко притормаживая у самого порога. Он уперся руками в косяк двери и потер ладонью лицо в попытке расслабиться хотя бы чуть-чуть. На самом деле телохранитель предполагал, что Хината старший ничего серьезнее книги в лицо собственного сына не метнул, потому что от ударов его кулачищами крошится мебель — он не оставил бы Шое и шанса. Тобио проскользнул в комнату, стараясь не поднимать взгляд на молчаливую фигуру, замершую у стола в окружении раскрытых папок и выпавших из них бумаг. Мятых, разорванных на части, скомканных — Кагеяма не слышал никаких сдавленных воплей, но совершенно не удивлялся собственному предположению о том, что Хината старший, возможно, заставляя сына жрать эти самые бумаги, потому что само их существование привело его в такую ярость, какая действовала похлеще всякого алкоголя, одуряя по полной программе. Шое продолжал сидеть вразвалочку, уперевшись лбом в стол. Руки его, дрожа, цеплялись за что только можно, потому что, судя по виду, он готов был вот-вот соскользнуть на пол. Кагеяма даже не заметил, как сделал один нерешительный шаг, оказавшийся лишним. Хината живо отреагировал на скрип за спиной — тут же вздернул руку и вяло ею помахал, выпроваживая таким образом Тобио. Вот только тот на очередной приказ не поддался, остался стоять в комнате, борясь с едким желанием помочь Шое подняться — тот находился в такой скрюченной позе, что смотреть было больно. — Хината? — Топай отсюда, идиот, — прошипел тот в ответ. — Только не надо сейчас опять начинать, — Тобио старался убить тон в этих словах, чтобы вдруг не начать возмущаться или злиться, чтобы Шое ничего из этого вдруг не померещилось в чужом голосе. Обычная холодность почему-то убила его и без того хромающую, натянутую невозмутимость, он вдруг вздрогнул, словно осиновый лист, и оступился, шарахаясь от внезапно повернувшегося к нему Хинаты. — Я же сказал тебе, чтобы ты топал, — Шое утер нос, и только сейчас Кагеяма заметил, что на губах у него была кровь. Он не успел даже рта открыть, чтобы возразить требованию клиента, потому что тот живо заткнул его, затараторив. — Нет. Знаю я, что это не твоя вина. Все в порядке. Просто оставь меня. Тобио прекрасно понял этот тон, который весь прямо бурлил какой-то неестественной, корявой агрессией. Было ясно, что любую помощь сейчас Хината воспримет, как личное оскорбление. К сожалению, как-то разобраться в том, что он там сказал, не представлялось возможным. Кагеяма все еще понятия не имел, что конкретно думает о данной ситуации Шое, считает ли он теперь собственного телохранителя предателем, который вертелся около него столько лет, чтобы потом весело, виляя хвостиком, прибежать к его отцу и так героически спасти бизнес сливом информации, которую он даже знать не должен был. В голове Тобио закрутилось столько вопросов, что он прямо-таки дрожал от желания вывалить их на голову клиента. С другой стороны, он понимал некоторый шок в глазах Хинаты, видел его трясущиеся руки, поэтому как-то совсем уж чудом до него дошло, что нужно дать ему время. Кагеяма вышел и рванул в собственную комнату мимо растерянной Шимизу. Захлопнув дверь, он навернул несколько кругов, пошатался из угла в угол, после чего плюхнулся на кровать. К сожалению, минутка спокойствия сделала с ним черт знает что — он еще больше переполошился и снова вскочил на ноги, продолжая кружить туда-сюда. За дверью он слышал какое-то шебуршание, тихий голос горничной, — ее мягкая поступь била теперь раскаленным молотком по мозгам Тобио. Он подождал, пока его башка остынет до приемлемой температуры, и ждать пришлось не так долго, как обычно, потому что уже через несколько минут он услышал более громкие шаги, а потом и шум воды. Даже голос Шое, который, судя по всему, игнорируя любые вопросы Шимизу, просил ее принести то одно, то другое. Она носилась по дому ровно до тех пор, пока Кагеяма не успокоился еще больше и не завалился на эту чертову кровать снова. Он не знал, сколько ему здесь придется валяться, пока Хината не придет в себя. Вероятно, не так долго, нужно было лишь немного подождать. К сожалению, Тобио не любил ждать, особенно в таких ситуациях. Шое был тем человеком, который быстро зарывал проблемы в себе, так что долгого пережевывания ситуации от него ждать не следовало. Он должен был в силу своего характера окочурится достаточно быстро, настолько быстро, что Кагеяма даже не успеет вынести себе мозги идиотскими загонами по поводу произошедшего. Наверное, то, что случилось, уже беспокоило его больше, чем самого Шое. Он не успел поймать тот момент, когда веки вдруг стали невыносимо тяжелыми, — усталость, казалось, пришла, потому что больше ничего не приходило в голову Тобио. Она смешалась с токсинами, расплылась в них темным, мутным пятном, затопила все мысли, и Кагеяма просто отключился на добрый час или даже два. К счастью, мозг его не успел как следует удариться в это расслабленное состояние, так что никаких уродливых сновидений увидеть телохранитель не успел. Будто откуда-то издалека раздавались тихие шаги за дверью, мягкие шарканья домашней обуви озадаченной горничной. Судя по всему, она все это время торчала около двери Шое, и, так и не решившись постучать, вернулась в свою комнату, успев перед этим помотаться в нерешительности и перед дверью Кагеямы. Он никогда не выражал свою агрессию по отношению к ней, более того, таковой никогда не испытывал, но девушка почему-то была чрезычайно чувствительной, так что всегда, когда Тобио был зол на Хинату, она его злобные истребляющие взгляды принимала на себя как-то отчаянно-добровольно, глотая бесполезное чувство вины неизвестно по какому поводу. Теперь же она боялась вмешиваться. Она так и не разбудила Кагеяму, дверь напротив его комнаты скрипнула, — горничная вернулась к себе и закрылась. Тобио проснулся от чего-то другого. От подозрительного шипения. Оно вдруг раздалось в абсолютной тишине, и глаза телохранителя медленно открылись. Он уставился в потолок, только сейчас понимая, что он, судя по всему, уснул. Продолжая валяться на кровати, раскинув руки и ноги в стороны, он моргнул, прислушиваясь. — Кагеяма? Рука его скользнула к тумбочке. Тобио немного пошарил пальцами в воздухе, прежде чем взять рацию. Он вцепился взглядом в потолок. — Кагеяма, ты там? Голос из рации прерывался короткими шипениями. На самом деле Тобио понятия не имел, почему до сих пор не избавился от нее. Не убрал подальше от глаз, в какой-нибудь ящик. Вероятно, из-за своей чертовой паранойи, которая никуда не пропадала даже в четырех стенах их дома. Дома Хинаты, точнее. Он едва ли успел осознать, что рот его приоткрывается, а мысли собираются в кучу, чтобы он выдал хоть что-нибудь на совершенно спокойное бормотание клиента на другом конце. — Что? В ответ раздалась только тишина. Кагеяма поразился тому факту, насколько он устал — даже на ненависть к самому себе ничего не осталось. Он не мог даже пожалеть о том, что ответил. Возможно, и Хината чего-то подобного не ожидал. Он переждал несколько секунд, прежде чем снова заговорить. — Можно задать тебе вопрос? — Как хочешь. — Любой? — Ближе к делу, Хината. — Ты любил своего отца? Кагеяма, кажется, заглох. Все его нутро замерло под кожей, и сердце тоже застыло. Он тупо моргнул в потолок, когда до него дошла, наконец, суть вопроса. — Ты откроешь дверь, если я поднимусь? — Если ты сейчас ответишь на вопрос. — Я отвечу на вопрос, если ты откроешь дверь, когда я приду к тебе, — упрямо буркнул Тобио. Судя по всему, он действовал именно так, как его клиент надеялся, он не будет действовать, потому что терпеть упрямость — последнее, что он рассчитывал сейчас делать. К сожалению, это приходится делать часто, если уничтожаешь любые проявления формальности между двумя коллегами. Если их можно назвать вообще коллегами. Партнерами? У них должна быть одна цель, чтобы быть кем-то вроде этого. Тобио был здесь изначально для того, чтобы заработать денег, а потом это все превратилось в полнейшее безобразие, потому что он каким-то образом, начав жить в окружении одного лишь бабла, перестал ценить его. Будто душа его потребовала чего-то более возвышенного, чего-то, что он искал в работе еще тогда, когда его отец был жив. А в чем вообще заключалась цель Шое все это время? Ему не нужна была защита от всяких там больных идиотов с пушкой наперевес, от киллеров, от прочего дерьма. Защита ему требовалось от всего, что он считал самым близким и дорогим. И от самого себя, возможно. — Кагеяма? — Хината. — Тобио. — Не зови меня так, — устало попросил телохранитель. — Просто скажи, откроешь ты мне дверь или нет? Рация упрямо молчала. Тобио вздохнул, потирая лицо руками. Это все превращалось потихоньку в какой-то цирк. Издевательство. К сожалению, он отчасти понимал и чувствовал, почему Хината тянет время, почему он сотрясает воздух лишними словами в нерешительности. — Посмотрим. Когда рация прошипела опять, Кагеяма уже поднялся с кровати. Он отряхнул брюки и решительно вышел из комнаты, постаравшись при этом не сильно хлопнуть дверью, чтобы вдруг не потревожить Шимизу, которая уже давно затихла, судя по всему, свалилась под одеяло и видела третий сон, измотанная постоянным напряжением, вместо воздуха витающим во всем доме. Тобио шустро поднялся по лестнице, словно знал, что и зачем делает. Когда же он добрался до двери в комнату Шое, все вдруг потеряло смысл, как это происходило всегда, стоило подобраться слишком близко к Хинате. Стоило ему открыть рот. Или поймать взгляд Кагеямы, например. Перехватить его нагло, резко, как свою собственность. Приклеиться к нему всем своим нутром и не отпускать. Тобио не успел даже постучать в дверь, как она открылась. Шое смотрел на него как обычно, снизу-вверх, но теперь как-то удивленно, подозрительно. Кагеяма уставился на него в ответ, засунув руки в карманы. — Да. — Что «да»? — моргнул Хината. — Ответ на твой вопрос, тупица. Да. Шое перевалился с ноги на ногу, все еще стоя на пороге собственной комнаты. Судя по его лицу, он либо успел уже забыть, что конкретно за вопрос задал, либо не ожидал, что телохранитель действительно придет, либо не думал, что услышит такой ответ. Тишина стала даже неловкой, поэтому Кагеяма умудрился поймать момент и отлепить свой взгляд от чужой растрепанной рыжей головы. Он скользнул им куда-то за спину своего клиента. — Что ты, черт возьми, там делаешь? — Тобио прищурился, заметив огромные черные папки, раскиданные по полу. Там же валялись и вытащенные из файлов бумаги, целые стопки документов, по которым Хината старший сегодня валял лицо собственного сына. Судя по всему, он так и не вернулся, чтобы запереть кабинет, раз уж Шое оперативненько перетащил все в свою комнату. Кагеяма удивился, когда дверь не захлопнулась прямо перед его носом, стоило ему заметить весь этот беспорядок. Она наоборот широко распахнулась, а Хината вернулся к своим делам, освобождая проход. Он переступил через несколько папок и присел, скрестив ноги, в единственное свободное от бумаг местечко у самого окна, закрытого тяжелыми темными занавесками. Кагеяма глотал за его спиной целые секунды нерешительности, пока наконец не додумался пойти следом, закрыв за собой дверь. Он свернул в метре от Шое и плюхнулся на кровать. Тишина была свидетелем их неловкой встречи после домашнего скандала. Тобио уныло разглядывал синяки на руках Хинаты, который, черт знает, специально или нет, засучил рукава рубашки. Судя по всему, он здорово тут потрудился, раз уж так сильно вспотел. Кагеяма не сразу заметил беспорядок во всей остальной части комнаты. Стол в углу был перевернут, что-то там старое и наверняка дорогое лежало взрывом осколков на полу в другом углу. Телохранитель даже не нахмурился. Он уставился на клиента, который все еще озабоченно изучал документы. — Так и будем молчать? — вдруг буркнул Кагеяма. — Тебя что-то смущает? — Нет, я не против тишины, поверь. Просто некоторые проблемы лучше решать сразу, а не ждать, пока все выльется в серьезный конфликт, — пробормотал Тобио. — Я сейчас не намекаю на твои скандалы с отцом, кстати говоря. Ой, нет, подожди, намекаю. Шое приоткрыл рот, отрываясь от бумаг, которые держал в руках. Он уставился в недоумении на своего телохранителя, неловко мнущего собственные пальцы. Кагеяма пожал плечами. — Что там у тебя? — он кивнул в сторону документов. — Знаешь, что меня пугает? — Хината нахмурился. — О большей части этих сделок ты не имеешь ни малейшего понятия, так что не пялься так. Проблема лишь в том, что сейчас, пересматривая их все, я могу сказать, что большинство из этих контрактов я бы ни за что не стал подписывать. По крайней мере, в здравом уме. — Но ты подписал. Сетуешь на свою тупость? — Скажи, Кагеяма, как часто я делаю что-нибудь назло? Тобио устало вылупился на собственного клиента, и все его существо будто источало один лишь вопрос, который вообще ставил под сомнение вменяемость Хинаты, раз уж он спрашивал такие идиотские вещи. Ответ вертелся на языке, но казался таким очевидным, что было даже как-то странно произносить его вслух. — Да? — неуверенно выдал Кагеяма. Он вдруг подумал о том, на что его клиент хочет вывести разговор, раз уж такое вдруг начинает говорить. Его утверждение из-за одного лишь дрожащего голоса превратилось в предположение, сдобренное мягким недоумением, застрявшим во взгляде. — Хочешь сказать, что подписал тучу договоров только назло собственному отцу? Чуть не сделал его банкротом и ставил свою жизнь под угрозу просто потому, что тебе отец что-то сделал? — Как это выглядит со стороны? — По-детски тупо, я бы сказал. — Просто потому что ты бы ни за что не стал так делать? — буркнул Хината, продолжая невозмутимо перебирать бумаги перед собой. Видок у него был, мягко говоря, очень не очень. Потрепанный и уставший, он строил из себя мистера самоуверенность и владыку полноценного сна. Растрепанная макушка стояла торчком так, будто глава семейства все еще держал свои пальцы в ней, да и лицо у самого Шое было такое, будто его до сих пор возили им по столу. — Давай честно, тебе есть, за что его ненавидеть? — Я его не ненавижу, — поправил Хината. — Но ты хотел бы. Потому что тебе кажется, что он заслуживает этого, возможно. Но я бы не сказал, что в тебе достаточно желчи, чтобы кого-то искренне ненавидеть, — Кагеяма пожал плечами, а на подозрительный взгляд собственного клиента только фыркнул. — Слушай, ты сам спровоцировал откровенный разговор. Сам поставил меня в такую ситуацию, когда у меня нет никаких рамок «формальностей», чтобы выдать тебе правду. Ты мне скажи, есть причина, чтобы ты его ненавидел? — Не думаю, что есть причина, чтобы этого не делать, — вздохнул Шое. Он вдруг отложил документы в сторону и закрыл лицо руками. Кагеяма понятия не имел, как относится к собственному клиенту, как реагировать на него сейчас, на такого жалкого, запутавшегося и разбитого. Ему казалось, что так не должно быть. Что это неправильно. Но в то же время нормально, потому что рядом с Хинатой вообще пропадает деление на «правильно» и «неправильно». С одной стороны, он прекрасно понимал причину конфликта, самую малость зная характер главы семейства, а с другой стороны, Шое из своей темной ямы бросил ему ниточку, указывая на одну из своих отрицательных и наипаршивейших черт характера — делать гадости назло. Тобио знал о ней многое, потому что тоже частенько ей баловался, позволяя себе лишнего. На секунду у него мелькнула мысль, что не так уж они и отличаются друг от друга, и вызвало это глупую ухмылку, на которую Хината живо обратил внимание, глянув на своего телохранителя сквозь пальцы. — Значит, я чисто на подсознательном уровне навешал на него долгов, потому что я виню его за что-то? Потому что в глубине души мне есть, за что его ненавидеть, ты это хочешь сказать? — Я молчу, ты сейчас тут выводов понаделал. Сам справишься, тут немного покопаться, выгрести кучу дерьма и, того и глядишь, красиво заживешь. Зачем я вообще здесь? — А почему бы тебе не быть здесь? — Сейчас? В минуты твоих душевных мук? Я не понимаю, почему ты продолжаешь делать из наших отношений что-то особенное, — подметил Кагеяма как бы невзначай. Он даже не понял, что сказал, когда глаза Хинаты округлились. Заметив это, он вдруг осознал, что у него колоссально мало времени, чтобы обдумать собственные слова. — Ты это сказал, не я. — Я в том смысле, что ты все усложняешь. Ты все постоянно усложняешь. Ты портишь и мне и себе жизнь, когда ведешь себя так. Я всего лишь твой телохранитель, — буркнул Тобио. — Мне платят за то, чтобы я охранял тебя, а не проводил с тобой воспитательные беседы. — А, ты это так, значит, видишь, — Хината скрестил руки на груди, вскинув брови. — Ладно, не воспитательные беседы… — Я не об этом, — перебил Шое. — Как бы ты назвал наши отношения? Кагеяма недоуменно уставился на собственного клиента, потому что тот вдруг нашел в себе достаточно наглости, чтобы полезть в тот ящик, который они вместе дружно спрятали на дне моря их проблем, ибо это была последняя вещь, о которой стоило беспокоиться и об которую стоило вдрызг разносить нервные клетки. — Какого черта ты вообще это спрашиваешь? — Отвечай на вопрос. — Партнерство. — Партнерство, значит? — Хината прищурился. — Ты сам называешь это партнерством, какие-то проблемы? — Кагеяма вскинул руки. — Я думал, что ты хотя бы попробуешь назвать это дружбой. — С чего ты взял? — Знаешь, Кагеяма, часто, слишком часто ты говоришь одно, а твои глаза говорят другое, и я просто… Откуда мне знать, думаешь-то ты вообще третье. Тобио моргнул. Он ровно до этого момента не замечал, как сильно сжимает края кровати пальцами. Стоило ему отпустить несчастный матрас, как все суставы приятно закололо — кровь рванула к рукам так, что он чуть не помер на месте. Может быть, от того, что чуть не забыл, как дышать, как минимум дважды за весь их разговор, а может быть от легкого, тенью скользнувшего на задворках его несчастных мозгов осознания того, что Хината, боже ты мой, не самое тупое создание на планете. Вероятно тот факт, что он все это время вполне удачно договаривался с весьма упрямыми людьми, которым, наверное, палкой в голову вбивали понятие «коммуникация», говорил о многом. Более того, он умудрялся одним только своим существом пробивать на фразы больше трех-четырех слов в длину самого Кагеяму, который пару лет назад едва ли мог вспомнить, как разговаривать. Тобио впервые в жизни подумал о том, что у Хинаты в башке не опилки, а огромный сканер, которым он читает окружающих людей. Даже если он не знал, как достать деньги, он наверняка мог просто получить доверие других людей, которые эти деньги ему принесут. Если это правда, то Шое не хватало двух вещей: кого-нибудь еще с такой развитой чувствительностью к чужому характеру, чтобы был шанс разобраться со своими проблемами и, быть может, здравого ума, чтобы не копаться в мозгах Тобио. — Знаешь, я не хочу сейчас об этом думать, — вдруг вздохнул Хината. Это было настолько неожиданно сказано, что Кагеяма поплыл куда-то, застыл, будто все еще оставался в той вариации Вселенной, где комнату заполняет одна лишь тишина. — Пошло оно все к черту. Это временное, это все пройдет. Сделаем, как обычно, разнесем что-нибудь и расслабимся, да? — Это не проходит, Хината. Шое моргнул. На губах его все еще блуждала нервная натянутая улыбочка. Он замер прямо так, уперевшись руками в собственные колени. Судя по взгляду, в башке его нехило так щелкнула какая-то мысль. — У тебя ведь есть ключи от тира? Кагеяму тошнило от того, как иногда Хината был похож на его отца. Находить между ним и единственным человеком, которому он доверял, какие-то там сходства, было чем-то вроде ночного кошмара, маленького такого чудовищного недоразумения. Они выглядели совершенно по-разному, когда брали в руки оружие, чисто в силу опыта и степени профессионализма, но какой-то до странного одинаковый дух источали их взгляды. Прямые, колючие, пробивающие насквозь. Дыра в сердце Тобио напоминала огромную червоточину, в которую, будто в гнилую помойку слилось в один прекрасный день все хорошее, что только было в его жизни. Какие-то воспоминания просто исчезли, вылетели из головы, как от легкого дуновения ветра, какие-то пропитали края трещин на душе. Иногда Тобио казалось, что он гниет из-за собственного прошлого. Будто оно отказывалось навсегда исчезать из реальности и оставалось внутри самого Кагеямы, копилось там, грозясь в один день просто разорвать свой драгоценный сосуд на части. Почему Хината подходил идеально, почему он закрывал всем, что там из себя представлял, огромные гнойные язвы на душе Тобио? Шое — его бездна, его ад, его маленькое проклятие. А может, и не в нем все дело. Разве можно винить Солнце за то, что оно убивает своим теплом? Хината не был бы Хинатой, делай он все правильно с первого раза. В конце концов, последний раз, когда он держал оружие, был слишком давно, и слишком уж он мало эмоций вызвал, чтобы Шое решился вытянуть что-нибудь из своей памяти. Пальцы его дрожали, хватались наугад, и сам он весь действовал наощупь, как всегда. Только вот если со всякими ставками и договорами это у него каким-то чудом срабатывало, то пуля в закрытом помещении не была случайным всплеском энергии, за который можно было ухватиться. Она скользнула мимо всех мишеней к чертовой матери, и прежде чем Тобио успел подобраться поближе клиенту, чтобы помочь с перезарядкой, тот вдруг резко дернул руки, пытаясь сделать это самостоятельно. В какой-то момент Кагеяма понял, что разнесенной комнаты Хинате не хватило, и все, что он спрятал в душе на несколько часов после очередного скандала, продолжало расцветать где-то на дне его сознания, смешиваясь со всем дерьмом, что только было на памяти Шое и хоть как-то касалось его отца. К счастью, некоторые привычки передаются по наследству, так что осторожный выстрел, сделанный самим Кагеямой чисто для демонстрации успокоил клиента моментально. Он уставился в другой конец комнаты, тут же перестав перекачиваться с ноги на ногу. Судя по взгляду, он уже несколько раз успел подумать о том, что от такой галантно пущенной пули ему и помереть-то будет совсем не стыдно. Грохот оружия совсем рядом и последующим за ним характерный запах выстрела — все это вцепилось в Хинату, и он успокоился. И снова принялся творить своими конечностями черт знает что. Кагеяма подошел поближе и вцепился в его руки, помогая держать пушку правильно. На самом деле от этого его чуть наизнанку не вывернуло, потому что все это так пахло прошлым, что у него потихоньку съезжала крыша. Хорошо было, когда Хината отгонял от него всю эту дрянь, позволяя нырнуть в его проблемы с головой, думать о чем угодно, но только не о бесформенном, распухшем от воды теле отца, но до отвратительного плохо, просто катастрофично, когда он всей своей энергией, сам того не зная, сжигал Тобио дотла. Может быть, это была вина Кагеямы, раз уж он не ушел сразу. Раз не дописал ни разу это чертово заявление об уходе, раз позволил себе привязаться. Теперь ему казалось, что если он признается себе в том, что конкретно облажался, признается громко, четко и ясно, то просто помрет на месте, самоликвидируется разрывом на атомы. Тобио часто не хотел париться о чем-то, потому что Хината не парился об этом, но теперь тот делал это слишком нагло, откровенно, слишком по-настоящему, чтобы Кагеяма понял собственный просчет, который сделал, уверенно заявив однажды о том, кем там был или не был его клиент. Держал Хината пистолет криво, неумело. Весь он какой-то неправильный, косой, совершенно не похожий на собственного отца в минуты гнева. Кагеяма прижимался к нему всем телом, выпрямляя руки. Он хотел думать об их разговоре, а думал только о том, какой гладкий рельеф чужих мышц он чувствует под рубашкой. Он хотел думать о чем угодно, хоть о глобальном потеплении, лишь бы не о том, что абсолютное спокойствие Хинаты, которое тот заслуженно заработал себе целой очередью выстрелов, в какой-то идиотски глобальной концентрации выбивало из него любое желание париться о чем-либо вообще. Даже когда Шое от первого грохота весь вздрогнул, залпом глотая адреналин, Кагеяма тоже почувствовал укол адреналина, как в самый первый раз, с легкой ноткой восторга — точно такая же ядерная смесь, которой с ним однажды поделился отец, которая вызывала привыкание и со временем сделала из Тобио того, кем он являлся. Он отодрал себя от Хинаты и на шатающихся ногах отошел подальше, чтобы внимательно последить за тем, как его клиент держит руки. Конечно, неправильно, и Кагеяма цепляется за это, чтобы перед глазами не мылилось от странного опьяняющего эффекта от Шое, который вдруг взрывается прямо перед ним кучей искр. Впервые за столько времени настоящих, ярких и цветных, и лопаются они так мощно, что их не спрятать за маской, которую Хината вдруг принялся инстинктивно натягивать на себя, как обычно делал, стоило настоящим его эмоциям вылезти наружу. Он палит в одну мишень, вторую, третью, и Кагеяма практически чувствует, как искры шлепают в воздухе. Он понимает, да, абсолютно понимает, что Шое способен влиять на него одним только своим присутствием, но теперь, когда тот вытаскивает его из огромной черной дыры в сердце, это даже больно, настолько непривычно и неправильно. Каждый выстрел для Кагеямы как глоток жизни. Чего-то до ужаса настоящего. — Я не знаю, правильно или неправильно ненавидеть собственного отца. Может быть, я ошибаюсь, — вдруг бурчит Хината между выстрелами, пока неуверенно, но на удивление точно делает перезарядку. Пистолет в его руках смотрится настолько органично, что Кагеяму даже мутит, но это нормально, потому что его довольно часто мутит от способности Шое приспосабливаться, он делал это почти так же хорошо, как и сам Тобио. Он был хорошим актером, умело пользовался реквизитом, и даже если до отвратительно плохо понимал механику действий и суть каждого элемента, все покрывала харизма и какая-то напыщенная уверенность в себе. — Но я хочу, чтобы мне было плевать. Так что мне плевать. Он снова выстрелил. Кагеяма, засунув руки в карманы, уставился на мишень, которую Хинате почти удалось пробить в самое яблочко. Клиент рядом вдруг прищурился, снова целясь. «Плевать» ему, — и ложь, вот, когда он бьет в цель, когда у Тобио все внутри скручивается. Даже если они и похожи в чем-то, то в чем их нельзя сравнивать, так это в стремлении ко лжи, постоянной и какой-то даже клинической, самому гадкому вранью — Кагеяма тонул в нем, пока жизнь провоцировала его быть неправильным. — За то, что не дал мне выбора, — Хината выстрелил, и Тобио десять тысяч раз пожалел, что так и не успел за все годы своей жизни если не сдохнуть, так хотя бы как-нибудь совсем уж смертельно отупеть или потерять слух. Ему на секунду показалось, что это все — иллюзия, и Шое пустил пулю ему в сердце, а не в чертову мишень в другом конце подвала. — За то, что я всегда был ошибкой. — выстрел. — За то, что видишь во мне конкурента. — выстрел. Он немного пожевал губы, прищурился, и палец его снова дрогнул над курком.  —  За маму. Выстрел. Кагеяма моргнул пару раз, впиваясь взглядом в огромную дыру в самом центре круга. Руки сжались в кулаки где-то на дне его карманов. — Сколько бы у меня денег не было, я не могу исполнить все свои желания. Они только все усложняют. Странно только, что не они в итоге делают из меня мудака, — Хината горько усмехнулся и покачал головой, отбрасывая пустой магазин на стол. Он вдруг уставился на Кагеяму, причем так, будто только сейчас заметил и осознал его присутствие. — А вообще, меня иногда раздражает, как много ты знаешь. — Сам рассказал. — Сам захотел узнать, да и вообще так и не подписал это идиотское заявление об уходе. Почему? — он не отводил взгляда, и от этого стало даже тошно. Хината снова перезарядился. — Почему ты все еще здесь, а? Почему? Тобио молчал несколько секунд, прежде чем успокоился достаточно, чтобы соображать не критически туго, и легко пожал плечами. — Почему бы мне не быть здесь? Хината, не моргая, вдруг отбросил к магазину и пистолет. Он приблизился к Кагеяме в два шага, и тот вдруг подумал о том, что если Шое попытается ударить его чисто на эмоциях, вроде как, выбросить одну из тех штук, о которых потом будет жалеть, то он даже не сделает попытки увернуться. В глазах Хинаты вместо пустоты вдруг засветилась разительная уверенность, такая, что от всего его маленького, измученного существа вдруг полилась дикая энергия. Солнце швырялось своими лучами так, будто надеялось убить одним кого-нибудь. Кагеяма и не стал уворачиваться, только слабо, совсем легко дернулся, когда Шое схватил его за воротник рубашки и притянул к себе, сталкиваясь с замершим телохранителем губами. Руки Тобио буквально вывалились из карманов, и он вцепился в Хинату, пытаясь отодрать его от себя с этим его детским поцелуем, мягким таким, неосторожным, но в то же время чрезвычайно наглым касанием. Типично Хинатским, на которое у Кагеямы была аллергия, от которого его воротило и скручивало изнутри, только теперь настолько откровенным и близким, что Тобио практически рассыпался в пепел. В мозгах его затрещали искры, когда он зажмурился, ощущая чужой мокрый язык, скользнувший между ними как бы невзначай. Кагеяма забыл как дышать, когда осознал собственную попытку поймать его губами. У Шое была привычка усложнять все подряд, но рядом с ним многие вещи теряли понятие «правильный» или «неправильный». Он во многом не разбирался, и, даже не стараясь это делать, тыкал наугад. Бил легко и непринужденно, и его «на авось» рассыпало высоченные бетонные стены в душе Тобио на валуны, — они огромными астероидами сгорали где-то в его глазах легкими искрами, и сердце его — один пылающий кратер, он весь — сгорающее на Солнце безобразие, и маски плавятся у него на руках. Если бы влечение было болезнью, то оно явно не лечилось бы «клин-клином», — Хината толкнул его на следующую стадию своим безрассудством и сам при этом вспыхнул факелом, — все его волнение мутировало в румянец, въевшийся в кожу. Кагеяма - негоден к вменяемости. Быть может, это он был здесь самым глупым и неконтролируемым существом во Вселенной, раз позволил этому случиться, раз Тобио вдруг осторожно, еще более неловко, чем весь Шое разом взятый, ткнул языком в трещинки на чужих губах. Почти даже жалко, детским капризом, немой просьбой, так и застрявшей между их неаккуратными касаниями. Это стало его первым требовательным «хочу», брошенным прямо в лицо Хинаты, так, что тот вдруг отступил, хватая воздух ртом, будто выброшенная на берег рыба. Тобио подумал, что так смотреть на его влажные и покрасневшие от поцелуя губы — зверство. Что Кагеяма — гребаный идиот, раз до сих пор не подписал чертово заявление об уходе. Что он сам себя закопал, лично, что он годами пробивал дорогу к этому дну. И что это лучшая ошибка, которую он только совершал в своей жизни.