Побег из ада

      Милден уже трое суток не высовывал головы из своей комнаты, когда к нему громко постучалась мать и холодным требовательным тоном, шипя, сказала:       — Мне всё равно, Милден, что ты там делаешь, и почему не выходишь, но скоро приезжает Марта, и, даю слово — если ты не выйдешь, я расшибу твою голову о стену. Через час ты должен быть нормально одет и причёсан.       Стук её каблуков всё отдалялся, а затем и вовсе стих.       «Почему мать не любит его и даже не скрывает это? Почему люди поступают так, как поступают?» — с того дня эти вопросы не лезли из головы Милдена, и он напрягал все изгибы своего ума, чтобы хоть как-то ответить на них и понять, облегчив свою ношу и ношу всего человечества, разбираясь в вопросах глубоких, совершенных и невероятно сложных.       Все эти дни он чувствовал себя отвратительно — как человек, который случайно дотронулся до чего-то мерзкого и теперь тщетно пытался смыть всю грязь. Он переосмысливал все свои юношеские годы, вырывал их с самых забытых чертогов своих воспоминаний, рассматривал их, ощупывал и пытался разобраться в своих действиях, поступках и вообще во всём, что окружало его, составляя его жизнь. Хорошо ли он поступал? Был ли он хорошим человеком? С какой целью он делал вещи ужасные и злорадные?       Начиная с сознательного возраста, — с возраста, с которого он помнил себя, — он слыл ребёнком непослушным и жестоким, делая всякие гадливые вещи, чтобы насолить кому-то другому. Он делал вещи, о которых нормальный человек даже бы не стал думать, а если бы и подумал, тотчас же выкинул их из своей головы и забыл, понимая, что так надо. Он делал это, чтобы выплеснуть всю свою злость на других, усмирить свой гнев, чтобы он полностью не охватил его сердце и не сжёг его — правда эффект эти действия имели противоположный; с каждой дрянью, которую он сделал, пламя это не только не становилось меньше, а разгоралось, заполняя лёгкие и всю его грудь. А в тот момент, когда он увидел Лондона и эту девку, ему стало страшно. Страшно от того, что он сгорел весь и потерялся — он вдруг понял, что он не имеет права называться человеком, ведь от того мы и люди, что человечны по отношению к другим.       Эти мысли причиняли ему боль, а совесть его всё не затихала и ударяла по нему, желая быть услышанной. «Чудовище! — думал он. — Такие выродки как я развязывают войны, убивают и грабят». Он понял, что безнравственен, и испугался открытий в самом себе. Сев на кровати, он поставил перед собой цель, которую вынашивал у себя в голове уже много времени — он захотел искоренить в себе и, по возможности, в других всё зло, которым обладал, — так ему стало невыносимо. Он хотел в себе переворота, который бы смыл с него весь позор и помог выбраться из той ямы, в которую он добровольно упал сам.       Но Милден Гресли забывал об одной вещи, которая и побуждала его на все эти действия — он забывал о любви. Забывал он о ней нарочно, потому как каждый раз, вспомни он о Коноре, его щёки начинали гореть, а сам он смущался своего состояния. Его жизнь впервые посетила любовь, даже не страсть, и теперь он чувствовал себя менее жалко.       В таких раздумьях он всё же встал, выполнил просьбу матери и спустился вниз. Долорес не часто находилась у плиты и что-то готовила — это бывали только особые случаи (например приезд родственников или Рождество). На ней было тёмное строгое платье и каблуки не под цвет. Услышав Милдена, она обернулась, смерила его взглядом и повернулась обратно — одобрила, должно быть, его вид.       — Помоги мне накрыть на стол, будь полезным хотя бы сейчас. Нет, нет, Милден, не эти тарелки! Другие, которые лежат в шкафу. Я прошу тебя не грубить за столом и быть вежливым. Нет, я не прошу тебя, а рекомендую тебе ради твоего же блага, ты меня понял?       В другой раз он непременно бы съязвил ей, но теперь она казалась ему несчастной. Безразличный грозный тон, с которым она говорила, показался ему обидным и зацепил, но он не винил её. «Она имеет полное право на это после всех лет, которые провела со мной» — думал он. Ему захотелось спросить, как у неё дела. Он спросил, но голос подвёл его, и прозвучало это насмешливо, несерьёзно. Она шумно выдохнула.       Посуда была разложена, а стол заставлен, и он опустился на один из стульев, желая поговорить с ней. Милден подумал, что если он поделится с ней тем, о чём думает и узнает её мнение, это сблизит их. Как наивен он был тогда!       — Мам, — начал он, но увидев её удивлённое лицо, повёрнутое к нему, запнулся. — Я бы хотел поговорить с тобой.       — Я больна, Милден? Я умираю?       — Нет!       — Тогда к чему ты? Что тебе нужно?       — Ничего.       И она вновь выдохнула шумно, а Милден напрягся. Эта тишина, повисшая между ними, угнетала его, и он стал рассматривать комнату, но кроме слоя пыли на каждом предмете ничего больше не привлекло его взгляд.       — Что ты думаешь о всех этих шайках? — промолвил он.       — Ты об этих «Львах» и прочих?       — Да.       — Пусть они сдохнут — вот что я думаю. Недавно кто-то из них зарезал собаку и подбросил её на пути. Нелюди! Как жаль, что полиция в нашем городе бездействует, иначе их бы уже давно всех перестреляли. Я боюсь иной раз выйти из дома!       Милдена лицо исказилось, словно ему нанесли ножевой удар.       — Почему ты спрашиваешь?       — Просто так.       — Ты никогда ничего не спрашиваешь просто так, не держи меня за дуру. Ты пошёл в отца — он тоже был ещё тем вымогателем. Вот, — она полезла мокрой рукой в карман платья и, вынув оттуда купюру, протянула ему.       — Но мне не нужны деньги! — воскликнул он в омерзении от самого себя.       — А что? Машина? Ты и так берёшь её без спроса и уезжаешь по ночам.       — Нет, мне ничего не нужно. Я просто говорю с тобой, вот и всё.       Она лишь хмыкнула, продолжая мешать салат.       — А кто тот человек, который подвозит тебя?       — Это тебя не касается, Милден, — сказала она таким тоном, что ему стало досадно.       — Мне просто интересно, что это за славный парень.       — «Славный парень»? Ха-ха!       И в её глазах он увидел то ли грусть, то ли разочарование.

***

      Милден стоял перед домом Маккензи, когда услышал громкое «Входите!». Немного потоптавшись на крыльце, он наконец вошёл и теперь снимал обувь, поздоровавшись с Гарольдом, отцом Рона; мужчина сидел на диване, в подушках, с загипсованной ногой, которую положил на столик, и перевязанной рукой, чему Милден несколько удивился. В гостиной громко играл телевизор — шёл футбольный матч, но Гарольд не обращал на него никакого внимания, держа в здоровой руке научный журнал и читая статью о чёрных дырах, но отложил его в сторону, чтобы поздороваться с гостем. Милден знал его столько же, сколько и Рона — десять лет, а потому обращался к нему по имени. От мужчины пахло свежестью, а глаза его сверкали от внутреннего стержня и излучали свет, и Милден, как и при каждой очередной встрече с ним, отметил, что имеет в знакомых человека непобедимого.       — Как ты, Гарольд?       Ему улыбнулись.       — Изнываю от скуки, как видишь, и уже успел соскучиться по моторному маслу. Рон сейчас в гараже, ремонтирует старушку.       Милден поблагодарил его и направился к другу. По дороге он прошёл мимо кухни и ванны, не глядя на грамоты и благодарности, висевшие на стенах за «вклад в науку»; ему не хотелось вновь встречаться с грязными, потемневшими обоями и плесенью на потолке. С возрастом он всё более проникался сочувствием к Рону и давно перестал обращать внимание на состояние его дома, чтобы лишний раз не задеть человека, который был ему так дорог.       Открыв двери в гараж, в нос ему ударил запах бензина, и его лицо стянула улыбка — то ли от ощущения уюта, то ли от того, что он увидел Рона, копавшегося под машиной. Он окликнул его, и парень вылез, весь грязный, чтобы поздороваться; над бровью у него было что-то чёрное, что он неудачно хотел смахнуть, размазав по всему лицу. Спросив, как идут дела, Маккензи вновь нырнул под машину, гремя инструментами и пыхтя. Милден сел на корточки рядом с ним и не знал, что ответить.       «Что я могу сказать ему? — думал он. — Прости, Рон, но у меня только новости, которые тебя не обрадуют: я не могу хоть раз сделать то, о чём ты попросил меня — присмотреть за ребятами, а значит я не ценю твою дружбу; от моей рассеянности у нас скоро будут большие проблемы со Львами! А ещё я, похоже, влюбился. Вот что!» — от таких мыслей у Милдена сжалось всё внутри, и он представил, что, когда эти наинеприятнейшие новости дойдут до слуха Рона, он будет убит тем самым гаечным ключом, что лежит сейчас возле его ног. Милден в ужасе отложил инструмент подальше.       Но более всего он не простил бы себе, расстроив и озаботив он его такими известиями. Они были друзьями уже очень давно, и Милден считал себя алчным и невзаимным, непонимающим, так как не мог справиться с тем, что поручил ему Рон хотя бы один единственный раз. Он не знал что говорить и сидел в молчании.       — Выкладывай.       — Что?       — Я слишком хорошо тебя знаю. Обычно ты болтаешь столько, что тебя не заткнуть. Что сейчас?       — Почему ты не сказал, что у Гарольда проблемы ещё и с рукой? — почти перебив, спросил Гресли.       — Если бы я знал, что она сломана у него тоже, Ден!       Они выдержали паузу.       — Это не значит, что ты не должен рассказать мне, что случилось.       И тогда Милден выложил ему всё, как на духу, утаив, разве что, Конора. Рон слушал его, не перебивая.       — Я разберусь с этим, как только вернусь. Потерпи этих ублюдков ещё несколько дней.       — И ещё, Рон.       Второй выполз из-под машины и попросил дать ему бутылку с водой, стоявшую на старом комоде, ставшем прибежищем для всякого рода ненужного барахла. Милден просьбу выполнил и стоял, набирая в грудь воздуха. Его друг сидел, быстрыми глотками утоляя жажду.       — Мне… я познакомился с одним человеком.       Милден со всей ясностью своего ума осознал, что никому, кроме Рона, он доверять и признаться не может; он проникся к нему и задавался вопросом, почему это делать так тяжело даже перед ним. Маккензи вытер губы тыльной стороной ладони.       — Как зовут? Я его знаю?       — Нет. Конор Уокер.       — Фамилия мне кажется знакомой…       — Он хороший человек.       — А, вот как, — задумчиво проговорил Рон, наблюдая за мухой, кружащей возле лампочки. — Я впервые слышу, чтобы ты так отзывался о ком-то. Он здешний?       — Нет, он переехал с семьёй недавно.       — Тогда это объясняет, почему он хороший человек, не так ли? — усмехнувшись, сказал Рон.       — Знаешь, мне кажется, я меняюсь, — после недолгого молчания проговорил Милден. — Я долго думал о том, что я делаю… нет! О том, что МЫ делаем, Рон, и… если так подумать… это ужасно.       — О чём ты?       — Я не могу объяснить это словами, но я чувствую что-то. Этот город, этот район, эта жизнь — на что мы тратим её? Мы грабим и избиваем людей, причиняя им боль. Мы плохо одеты и голодны, и при любой возможности набрасываемся на человека и отнимаем у него деньги, но забываем о том, что он тоже плохо одет и голоден. Это круговорот, из которого сложно выйти. Я думаю об этом уже много времени. Я не хочу так жить — вот что я понял. И ты, я знаю, тоже…       Маккензи слушал его поначалу и даже вникал в смысл его слов, но позже, отвлёкшись, вновь обратил внимание на муху, стукающуюся о лампочку, и его голову заняли мысли об отце и о том, что надо бы добыть денег, а ещё починить машину. Так он прослушал монолог Милдена и предложил ему съездить за запчастями.       — На чём? — спросил Гресли, уверенный, что до Рона дошли его слова. — Разве ты починил Сьюзен (так они называли машину)?       — Почти, нужно ещё пару деталей.       — Я не могу — мне нужно к тому человеку, о котором я говорил.       — Я подвезу тебя.

***

      Рон затормозил у одного из домов на широкой улице, и Милден, прежде чем вылезть из машины, повернулся к нему.       — Познакомитесь?       — В другой раз.       Они кивнули друг другу, и очень скоро Сьюзен скрылась за поворотом, издавая подозрительный лязг металла и шум, так что Гресли лишний раз пожелал удачи своему другу доехать до магазина, а сам, быстрым шагом обходя лужи после недавнего дождя, подошёл к крыльцу дома Уокеров и позвонил несколько раз.       Ожидая открытия двери, он обернулся и бегло окинул местность; это был один из более-менее приличных районов города, и дома, пусть и стоявшие слишком близко, были ухоженными и с целой крышей, а у некоторых даже имелся небольшой садик, за которым, конечно, никто никогда не стремился ухаживать, и поэтому цветы либо увядали, либо гнили от сырости. Его взгляд остановился на одном из окон, откуда из-за занавески на него глядела пожилая женщина с огромной оправой, которую люди замечали скорее, чем владелицу. Он смотрел на неё, а она на него, и он решил помахать ей рукой.       — Мне кажется, она слишком стара для тебя, — послышался голос за его спиной.       Конор, улыбаясь, пропускал его в дом, а Тэффи виляла хвостом и тянула его за штаны. Прежде чем войти, Милден ещё раз глянул на то окно, но никого уже не было. Поймав внутренний трепет, он разозлился сам на себя за чувствительность, обострившуюся в последнее время, и перешагнул порог. Внутри пахло чем-то вкусным, и он с удовольствием втянулся, снимая куртку. Не было слышно ни телевизора, ни музыку Уильяма, обычно громыхавшую на весь дом.       — Где все?       — Уехали, — сказал Конор, проходя в кухню. — Они звали меня с собой на чей-то день рождения, но я не согласился. Сидеть с сорокалетними тётками не слишком… гм… занимательно.       Милден направился за ним, и видя, как тот что-то жарит на сковороде, невольно смутился.       — Ты ждёшь кого-то?       — Ждал тебя. Ты не голоден?       — Не очень.       — Плохо.       Гресли, чтобы не мешать ему, облокотился о тумбу и начал следить за тем, как он готовит: Конор ловко обходился со всей кухонной утварью, свободно добавлял специи, не боясь переборщить, да и выглядел очень уверенно во взаимодействии со всем, что нужно делать руками. Если бы таким навыком был одарён и Милден! Он со смехом каждый раз вспоминал о том, как решил сварить сгущёнку в детстве, и как позже в этой сгущёнке была вся кухня. Тэффи тем временем устроилась на своём лежаке и теперь с интересом наблюдала за людьми.       — Ты поговорил с матерью? — спросил Конор, задержав на Милдене свой взгляд, но тут же опустив его.       — Да. Она подумала, что я выпрашиваю у неё деньги.       — Никто не отменял второй попытки.       — Я и не сдавался.       — Я знаю. Просто захотел подбодрить тебя. Ты, кстати, пробовал рисовать?       — Пробовал, но у меня ничего не получается.       — Если не можешь в архитектуру, иди в портрет, — с этими словами Уокер отрыл крышку, и наверх вывалился пар, от которого Милден немного шарахнулся. — Почти готово. Бери с собой альбом везде куда можно, всматривайся в лица людей и пытайся перерисовать, сохранив отличительные черты каждого.       — Это как?       — К примеру, у человека может один глаз быть больше другого… не смейся. — и засмеялся сам, — Ну или интересный овал лица.       — Если ты такой профи, почему сам не рисуешь? Все могут давать советы.       — Не знаю, — тот повёл плечами. — Может, потому что для меня все люди на одно лицо.       — Это как?       — Я не вижу между ними разницы.       — Они тебя не привлекают?       — Отталкивают.       — А! И я, наверно, тоже? — рассмеявшись, спросил Милден.       — Нет.       Уокер вновь посмотрел на него, теперь уже прямо в глаза.       — Попробуешь?       Гресли подошёл к нему и уже хотел взять вилку, но ему вручили свою. Ткнув ею в первый попавшийся кусок, как оказалось, курицы, он засунул её себе в рот и развернулся к Конору, внимательно следившим за его лицом. Так они молча смотрели друг на друга, пока Милден жевал с официальным видом.       — Чего не хватает?       — Немного соли.       — Соли! А ещё?       — Перца. Совсем чуть-чуть.       Конор добавил и его, а затем вновь всё помешал. Милден наблюдал за его руками и длинными пальцами, забыв отойти и уже позже поймав себя на мысли, что они стоят слишком близко. Он захотел сделать шаг назад, но второй поставил руку на тумбу за его спиной, и Милден в неё упёрся. Сердце ушло ему куда-то в ноги, и он поднял голову, чтобы посмотреть на Уокера, но получил мягкий поцелуй в уголок губы.       — О… ! — воскликнул, задыхаясь, он, и понял, что его голос прозвучал больше испуганно, чем удивлённо.       На самом деле в этом возгласе заключалось гораздо больше чувств, чем могло показаться непосвященному взгляду; сто мыслей сразу пронеслись в голове Милдена, а сам он будто переродился и наконец осознал, что впервые находится там, где должен. Нежность, с которой второй сделал это и сейчас успокаивающе поглаживал его по спине, смягчила сердце Милдена, затвердевшее много лет назад. Это настолько повлияло на него, что он почувствовал, как у него начало щипать глаза, а горло предательски потянуло. Конор, заметив в нём какой-то душевный переворот, забеспокоился.       — Милден, я ничего не собираюсь делать. Я давно хотел сказать…       — Да! Я тоже, — и он, наклонив голову, коснулся с ним лбом.       Долго они ещё стояли так, неподвижно, и слушали тишину вокруг; стыла курица в сковородке, изредка скрипело что-то на втором этаже, скулила Тэффи, и только Милден не мог унять свои дрожащие губы.