Побег из ада

      Волна презрения окатила Милдена. Он был вынужден вернуться в стаю, которая только того и ждала, чтобы наброситься на него, обвиняя в уходе, и теперь его права были отняты, а он сам сделался закрытым и отчуждённым от общей группы, испытывая отвращение к другим, к себе, да и вообще ко всей вселенной в целом.       С возвращением Питера дела Волков стали грязнее и аморальнее, нежели прежде; участились грабежи и побои, а ребята приходили в восторг в преддверии очередной вылазки — их уже долгое время одолевала скука, и теперь все потирали руки, когда слышали, что ночь должна выдаться славной. Милден приходил в ужас каждый раз, заслышав об очередном нападении и, как бы не старался, не мог понять что движет Греем, позволявшем такую свободу действий и жестокость. Впрочем, Питер и сам был жесток, и все знали об этом, а потому подчинились ему тотчас же.       Лондон теперь не сводил с Милдена своего полного ненависти взгляда — когда он встречался с ним, то мог запросто плюнуть под ноги или послать, но Гресли был терпим и лишь старался скорее покинуть его дружелюбную компанию, не обращая внимание на издёвки и оскорбления в свой адрес, на которые Джек никогда не скупился. И пусть между ними был не один год дружбы, Милден не жалел о своём выборе, давшемся ему с такой сложностью.       Однажды он наткнулся на парочку незнакомых ему ребят из стаи, которые несли в мешке кошку. Осведомившись у них о том, что они собираются делать, он получил полный равнодушия ответ:       — Мы хотим подвесить её на той трубе у забора!       — Никогда! — вскричал он, обезумевший. — Верните её туда, где нашли, иначе я сам вас подвешу.       Его никто не послушал, и мерзавцы продолжили свой путь. Он кинулся к Питеру, желая получить объяснения, но тот, совершенно спокойно на это отреагировавший, лишь пожал плечами.       — Что в этом такого, Милден? Я никак не пойму.       — Убить животное, Питер! Неужели ты совсем ничего не сделаешь? Не остановишь их?       — Нет, — последовал ответ. — Мне всё равно.       Гресли отвернулся, сжираемый отвращением.       Покой! Он мечтал о нём, словно о чём-то недосягаемом; сон давно покинул его, и он не смыкал глаз по ночам, одолеваемый глубокой печалью. Вынужденный делать вид, будто занимается поисками имён, он со смирением терпел преследования Питера и его нахождение подле себя; стараясь не выдавать своё омерзение, он терпел самые грязные попытки Грея притронуться к себе или одолеть, но всегда отвергал его, ссылаясь на болезнь или изворотливо уходя от темы, а затем принимался мыть свои руки по несколько раз, чувствуя себя грязным и невероятно опустошённым внутри. Его больное сердце давало о себе знать, и часто его грудную клетку сдавливал спазм — ему оставалось терпеть, пока боль отступит.       Он ожидал возвращение Рона и питал надежду на скорую встречу, осознавая, что у него совсем никого не осталось. Воспоминания часто нападали на него, и он, не зная куда себя деть, садился за альбом, выводя карандашом знакомые лица. У него имелось множество задач, которые он поставил перед собой много времени назад, но теперь все они казались ему невыполнимыми и далёкими, хотя он наверняка знал одно — ему нужно чаще говорить с Долорес.       Его тянуло к ней как любого ребёнка тянет к своей матери, но он не знал как разнежить её сердца и, встречая её с работы почти каждый день, не мог проронить ни слова, сконфуженный и смущённый. Он молча наблюдал за ней, за её поведением и долгими разговорами по телефону, но не знал с какой стороны подступить к этой женщине, одним присутствием вселявшим в него неуверенность. Он бы хотел сказать ей о том, что любит (ведь он действительно любил); извиниться перед ней за свою жизнь, обо всём рассказав, но выдавливал лишь жалкие приветствия или заводил непонятные диалоги, и она, с недоумением на него глядя, быстро теряла интерес или думала, что сын просит деньги.       Вскоре Милден всё же решил поговорить с ней, когда она осталась дома, и долго поджидал её в гостиной, зная, что та спустится смотреть какой-то сериал. Он не знал как себя вести и с чего начать, а потому стушевался, когда она вошла в комнату и, сев в кресло, быстро взял в руки альбом, делая вид, что занят рисунками. Долли, кинув на него мимолётный взгляд, расположилась на диване и стала переключать каналы.       — Ты плохо себя чувствовала сегодня с утра? — спросил он, глядя на её круглое лицо.       — Да.       — Что с тобой было?       — Голова кружилась.       Кончилась реклама, и всё её внимание сосредоточилось на экране.       — Тебе стало лучше?       — Милден, ты меня достать решил, когда я только села? — сказала женщина раздражённо. — Дай мне хотя бы на пол часа отдохнуть от тебя, будь добр.       Её тон вновь расстроил его, и он смолк. Милден Гресли знал, но не хотел признавать того факта, что его мать, должно быть, вовсе его разлюбила. На следующий день он вернулся в школу, понимая, что его могут исключить за пропуски — он не хотел расстраивать её ещё больше. Ему пришлось ходить у стенки, чтобы Джек или Хью не заметили его, однако позже он увидел их головы, торчащие из толпы и высматривающие кого-то. Быстро направившись в спортивный зал, он насторожился, заслышав, как кто-то бросает внутри мяч. То был Уильям. Парень, любящий задержаться после уроков для игры, набивал удары, и Милден долго не решался войти, боясь увидеть гнетущий взгляд.       Когда он попал в поле зрения младшего Уокера, тот улыбнулся ему и пролез под сеткой. Милден понял, что он не знает о происходящем, потому как не был привязан к чему-то и, видя его полный дружелюбия взгляд, испытал облегчение. Они сошлись.       — Я давно не видел тебя у нас, — сказал Уильям, пожимая ему руку и пристально вглядываясь в его лицо. — Что случилось? Ты выглядишь то ли уставшим, то ли разбитым.       Страшась, что их могут услышать, Гресли отвёл его в дальний угол, и они сели на крашенную деревянную скамью.       — Я несколько раз слышал, как в школе называют твоё имя, — продолжал тот. — Я не понимаю, что происходит.       — Ты не спрашивал в чём дело?       — Нет.       Милден задумался, не желая рассказывать ему обо всём.       — Должно быть, мне не стоит этого знать? — спросил Уильям, подмечая в нём болезненное состояние.       — Я не хочу чтобы ты знал — всё верно.       — Я никому бы и не сказал!       — Не сомневаюсь.       — Ты какой-то разбитый, и у тебя зелёное лицо. Это связано с Конором, я думаю.       Гресли поднял на него тяжёлый взгляд.       — Значит, я прав.       — Послушай, Уильям. Я скажу тебе кое-что, но это может тебя расстроить, или ты не поверишь. Это может изменить твоё отношение ко мне в худшую сторону, вот почему я не хочу в подробностях рассказывать тебе о том, что случилось. Я боюсь, что после моих слов ты откажешься от меня, возненавидишь.       — Ты же знаешь, что это невозможно, — утвердил Уокер. — Я давно считаю тебя другом.       — Уверен, Конор сейчас очень злится. Произошло кое-что между нами… нет, не так. Ты знаешь, кто такие Волки?       — Это те ребята, которые собаку зарезали?       — Верно. Так ты слышал о них?       — Как не слышать? Все об этом говорят.       — Это ужасные люди, полные злобы — они не признают ни добра, ни сострадания, ни жалости. Я не в силах нормально говорить с тобой, потому что понимаю, что должен признаться.       — Что ты такое говоришь? В чём?       — Я… — он пристально взглянул ему в глаза, — я какое-то время был их главой, понимаешь?       Лицо Уильяма выразило испуг.       — Но я не отдавал команды, чтобы они сделали это. Я не знал.        Наступила тишина, которую прервал звонок. Оба сидели, выжидающе глядя друг на друга. Милден продолжил:       — Несколько лет назад я делал ужасные вещи, о которых вспоминаю с содроганием до сих пор. Люди боялись меня, потому что я причинял всем вокруг лишь страдания, и в то время это казалось мне чем-то обычным, но нормальный человек, не зверь и не насильник, каким являюсь я, не стал бы даже думать о подобном. Жизни скольких людей я разрушил! Когда издевались над слабыми или немощными, я даже не думал вмешиваться, а стоял и смотрел, наслаждаясь криками и просьбами о помощи. Это были и дети, и старики. Я был вымогателем, садистом, вором! Какое право я имел трогать человеческую душу, вселять в неё страх и делать всё, чтобы она сломилась? Тем не менее я делал это.       Я вспоминаю, когда только присоединился к ним, вспоминаю свой приезд в этот зловещий город, который теперь не отпускает. Меня, как и большинство, подставили. Сначала эти ребята оказывают тебе услугу или помощь, а затем сообщают, что за сделанное ими добро необходимо платить и вынуждают тебя вступить к ним. Это произошло и со мной. Как был я глуп и наивен тогда, Уильям! Я так об этом жалею…       Я не хотел, чтобы тот случай с собакой произошёл — я не знал. После того, как всё случилось, я захотел уйти оттуда, но мне не позволили. Твой брат узнал обо всём, и похоже я разбил ему сердце, — а у самого дрожал подбородок. — Он не стал меня слушать, когда мы виделись в последний раз. Для него я теперь ужасный человек, и он наверняка испытывает ко мне отвращение. Может быть, теперь и ты. Я пойму, если так, ведь подобные вещи действительно пугают и вселяют ненависть. Я больше не хочу врать кому-то или недоговаривать. Я не могу умыть руки и, наверно, уже никогда не смогу. Я осознал, наконец, что жизнь решила наказать меня. Если есть на свете справедливость, разве она не должна относиться и ко мне?       Уильям, изумлённый, быстро оправился, увидев бледное лицо, выражающее глубокую муку. Глаза Милдена, обращённые к нему, блестели в дневном свете.       — Как ты мог подумать, что я тебя возненавижу?! — воскликнул он. — То, что ты говоришь — ужасно, но я не почувствовал к тебе ничего, кроме жалости. Каким бы плохим ты не был в прошлом, для меня ты навсегда останешься прежним, ведь я вижу, как ты страдаешь. Ты раскаиваешься! За несколько месяцев, что я не видел тебя, ты превратился в старика. Но я не могу понять кто те люди, о которых ты говоришь.       — Ты не знаешь кто такие Чёрные, Синие, Красные и прочие?       — Нет!       — Это шайки в городе, Уильям. Каждая из них имеет своё название, цвет и территорию. Человек может принадлежать им, а может нет. Ты — не принадлежишь, а потому трогать тебя строго запрещено.       — Что-то вроде «мирного жителя»?       — Ну, пусть так, — отвечал Милден. — «Мирного жителя» не может трогать ни одна шайка, так как он не замешан в конфликтах.       — А ты, стало быть, принадлежишь?       — Да, принадлежу. Стае Волков, — и Гресли указал на свой синий платок, повязанный на руке. — Уже много лет.       — Я и подумать не мог, что твой платок указывает на это. Но ты разве не можешь покинуть эту стаю?       — Могу. Да только мне не позволяют.       — Как? Кто?!       Милден промолчал, а Уильям, немного подумав, выдал:       — Я не знаю почему Конор не стал тебя слушать, но, должно быть, потому что ты для него гораздо больше значишь, и он просто опешил. Как ты мог заметить, он очень недальновиден в человеческих отношениях и верит только тому, чему сам был свидетелем. Думаю, я понимаю, в чём дело. Ты боишься, что он теперь ненавидит тебя, но это не так. Только дурак не поймёт, что вы влюблены. А я не дурак.       И Уильям ободряюще улыбнулся ему.       — Ты знаешь?       — Я давно это понял. Последний раз я видел его неделю назад, но уже довольно давно он ходит совсем не как человек, который зол. Он расстроен и очень опечален, как ты.       Сердце Милдена содрогнулось от тоски, но в нём зарождалась надежда, теперь мягко распространившаяся на всю его душу. Он будто бы вновь почувствовал остатки сил, которые покинули его впервые за долгое время.       — Ты не должен жертвовать собой ни в коем случае, — решительно сказал Уокер. — Свою жизнь мы решаем сами, и я не хотел бы, чтобы ты был несчастен. Добрыми делами ты можешь искупить своё прошлое, ведь даже если такие страдания посланы тебе специально для того чтобы ты изменился — в чём я не сомневаюсь — ты должен взять себя в руки и не упасть, потому что в таком случае тебя никто не поднимет. Если бы я знал где Конор, я бы прямо сейчас пошёл и рассказал ему всё.       — Где он может быть? Я сам отправлюсь к нему.       — Я не знаю. Я видел его друга Генри недавно, могу спросить у него.       По Милдену теперь было видно, что его ношу облегчили, и он сидел, не в силах вымолвить ни слова. Вихрь мыслей крутился у него в голове, и он, немного оживший, улыбался как человек, избавившийся от непосильного груза, тянувшего вниз. Не зная как выразить свою благодарность, он обнял Уильяма — с непривычки это вышло у него нелепо, но Уокер, от природы доброжелательный малый, прильнул в ответ.       Как бы не были они счастливы в эту минуту, глаза, следившие за ними из-за двери, всё не опускали взгляда.