The Dreamers

Хосок смущает своим радостным воплем не только Чимина, а еще и Юнги, который уже давно бы должен привыкнуть к бестактности парня, но все еще чувствует себя неловко после необдуманно-пошлых фраз. А Чимин стыдливо отпускает руку старшего, заметив, что их рукопожатие довольно затянулось, и по-прежнему хочет уйти домой, сославшись на срочные дела или болезнь кошки, которой даже у него и нет. А инициатор будущей содомии заливисто смеется с поведения «раскрасневшихся неженок», как выразился он сам. — Отведи его в спальню, — шепчет Хосок, наклоняясь к уху брюнета, — я сейчас подойду, — и заходит за его спину, исчезая в кухне. Юнги скованно улыбается кончиками губ и берет растерянного парня за руку, ведет в сторону стеклянной двери в конце коридора. А Чимину остается подчиниться и следовать за ним, ведь он сам согласился, никто на него не давил. Стеклянная дверь отъезжает вбок, впуская их в полумрак комнаты, освещаемой лишь предзакатными сумерками, начиная от темно-лилового постепенно превращаясь в винно-красный, что ложится яркими полосами на пепельное покрывало. Оглядеться ему не дает совершенно притихший Юнги, что слабо держит его одними пальцами, подцепляя маленькую ладонь, а в тишине комнаты не ощущается его дыхание, будто его здесь и нет. Чимин поворачивается к нему, встречаясь с вселенской грустью в темных, практически черных глазах. И эта не та грусть, которую можно увидеть у людей в конце дня, за которой скрывается усталость, и нет, это не депрессия и не отчаяние. Это та самая грусть, которая подкрадывается в темное время, принося с собой самые ужасные воспоминания, потаенные страхи и холодное одиночество, и вот они забрались в его прекрасные карие глаза. — Если ты против, я уйду. И прости, я не знал, что у него уже есть ты, — проговаривает он тихо так, чтобы Хосок не услышал и не поднял шум снова, — я скажу ему, что это я передумал, а не ты. Но Юнги смотрит прямо в душу и отвечает, кажется, абсолютно честно: — Останься. И Чимин наконец успокаивается, оказывается ему просто не хватало искреннего разрешения остаться от взрослого мужчины, который выглядит сейчас так уютно, что хочется накрыть его теплым одеялом и читать ему в дождливые вечера добрые книжки. Но все что он может сейчас сделать – положить свои руки на плечи, сокрытые ото всех розовой тканью из шерсти пушистых ангорских кроликов; остается надеяться, что этим зверюшкам не принесли никакого вреда. — Я бы хотел отнять всю твою грусть, всю твою боль, весь твой непокой… — Красиво, — шепчет старший и совсем чуть-чуть улыбается, укладывая руки на чужую талию, сминая плотную ткань цвета майских незабудок. — Да, — тихо-тихо, будто прячась от кого-то, отвечает Чимин, — но это сказал не я, а одна поэтесса, — и улыбается ярко, как ребенок перед очередной проказой, — правда я не помню её имя.* Юнги приподнимет его за подбородок и улыбается ему, только ему, а не кому-то другому. Эта чудесная и чарующая улыбка, предназначена только Чимину. И вдруг эта нежная и слегка влюбленная идиллия нарушается плавными шагами, доносящимися их коридора. И той синхронности, с которой они поворачиваются в сторону двери, позавидовали бы девушки, что танцуют в воде, завоёвывая медали и овации зрителей. Хосок входит неспешно, окидывая взглядом двух, невинного держащихся друг за друга и невероятно напуганных мужчин. Протягивает руку вперед, проводит указательным пальцем по тонким губам, пугая еще больше. И Чимин видит этот страх в темных глаза, которые только что улыбались для него. Хосок вплетает пальцы в черные волосы и как-то слишком резко, на взгляд Чимина, тянет на себя. Целует глубоко, страстно, кусая бледные губы, и прижимая к себе хрупкое тело грубым касанием к спине. И Чимин думает, что Хосок никогда не целовал так его и почему-то этому радуется, но все же переживая за целостность костей миниатюрного мужчины, в жадных объятиях Чона. И в этот момент Чимину самому становится страшно, наблюдая за этим действием, невольно намекающим на безысходность в дальнейшем. Он уже не убежит. Осознание это вонзается куда-то под ребра, шиповником оборачивая все внутри. Когда Хосок отстраняется от обмякшего в его руках Юнги, парень слегка выдыхает, пока Чон не оборачивается в его сторону. Сердце пропустило несколько ударов, а потом забилось быстро как часы, оповещающие о смене дня и ночи. Потому что в любимых и ранее ласковых карамельных глаза стоит тьма, такая густая, что увязнет ложка, и настолько пугающая, что выбивает последний воздух из легких, не оставляя сил на последний короткий вздох. Хосок притягивает его к себе за шею и даже не целует, а кусает, оттягивая нижнюю губу, а после собирает выступившие капельки крови кончиком языка, пробуя алую жидкость на вкус, смакуя соль с металлическим послевкусием во рту. Чимин хочет забиться в угол и плакать, плакать, плакать до самого утра, пока первые лучи солнца не окрасят небо в персиковый цвет, а свежий ветер не развеет по улицам аромат цветущей вишни. Только он не успевает и шагу сделать как его буквально отбрасывают в сторону на пепельное покрывало, окрашенное в красный последними лучами заходящего солнца. Юнги хватает Чона за руку, взывая к милосердию: — Поаккуратней с ним, Хоби, он же боится. Слышится откуда-то сверху, но Хосок будто и не слышит, он также швыряет на кровать и Юнги, вставшего на защиту. А кровать просто огромная. Ведь места должно хватать на троих, Хосок продумал все заранее. По комнате проносится лязг металлической пряжки ремня об пол, заставляя Чимина вжаться в кровать, пытаясь слиться с покрывалом в надежде, что вмиг озверевший Хосок его не заметит. Но он отчетливо видит в полумраке хищный блеск некогда нежных глаз, и видит длинные пальцы пуговица за пуговицей обнажающие смуглую кожу. Чимин чувствует, как на его ладонь ложится холодная рука и это отрезвляет, а поглаживание по тыльной стороне пускают кислород по капиллярам прямо к сердцу, ослабляя на нем оковы. Когда их пальцы переплетаются, он готов поспорить, что слышит звон цепей, опадающих легко как лепестки сакуры по весне с деревьев. Отвлекшись на это трепетное прикосновение, они не замечают как сами остаются без одежды стараниями Хосока, что окидывает обнажённую кожу голодным взглядом, про себя отмечая, что она совершенно разная: бледная, просвечивающая сиреневые и синие вены, особенно заметные на бедрах и руках и смуглая, загоревшая на солнце, с плотно выступающими через нее мышцами. Низкий хрип раздается по комнате, когда Хосок кусает тонкую бледную кожу на худых бедрах. Чимин испуганно дергается, силясь подняться, чувствуя хватку на ладони в разы сильнее, но его опускают обратно надавливая на живот, больно сжимая талию. Хосок поднимается выше искусав бока, живот, грудь и плечи Чимина, доводя его практически до слез и синяков, в местах особо грубых касаний. Хосок накрывает его сверху, опираясь на локти, рассматривая зажмуренные от страха глаза и громко приказывает: — Открой глаза. И не видит абсолютно никакого выполнения в действиях Чимина под ним. Тогда он рычит, подхватывает его под бедра, резко дергая на себя. — Я сказал: открой глаза, — звучит громче, Хосок, кажется, злится. Чимин действительно не понимает, почему Хосок, который нежно целовал его по утрам, приносил любимые пирожные и полевые цветы, целовал его руки, благодаря за вкусный завтрак, сейчас оставляет синяки на бедрах, до боли впиваясь в них длинными пальцами, целует грубо, кусая до крови. Он не знал, что случилось и боялся такого Хосока. А тот был все ближе, нависал над ними сверху, властно перехватывал его за запястье, разводил его руки, чтобы избежать сопротивления. Чимину страшно, больно и обидно, он изо всех сил старается вырвать руки из мертвой хватки, чувствуя, что вот-вот из глаз польются слезы. И он уже готов закричать, как замечает бледные руки на талии Хосока, что назад его тянут, подальше от напуганного Чимина. — Ты делаешь неправильно, — шепчет Юнги ему на ухо и отодвигает в сторону, — нужно нежнее. Поцелуями, не укусами, — объясняет он и касается губами нежной кожи живота, — ты и так его напугал, — продолжает мужчина зацеловывая покрасневшие укусы на боках и бедрах, портящих полотно смуглой кожи, — покажи ему, что действительно любишь. Юнги берет Чона за руку, поднося её к чужим плечам, ведет невесомо по ключицам, направляет к влажным от слез щекам, вытирая соленые дорожки чужими пальцами. - Вот так, - с придыханием произносит он, отпуская руку, и сладко улыбается Чимину, вызывая улыбку в ответ. И Хосока хватает ненадолго, всего пара мягких поцелуев, соскальзывающих к щекам; несколько ласковых прикосновений от лодыжки вверх по бедру и поступь пальцами по ключицам. А потом он снова звереет, дергает его на себя за талию, впиваясь пальцами в кожу, оставляя красные отметины на боках, грубо разводит ноги. Юнги смотрит на это и ему жалко этого мальчика, что практически плачет в попытке выбраться из железной хватки Чона. Видимо он впервые проявляет желание властвовать. За пять лет Юнги привык к этому, беспрекословно подчиняясь не только в постели, но иногда и в жизни. А Чимин совсем невинный, грубости боится, жаждет ласки и теплых объятий, и он его понимает: сам состоит из той же мягкой карамели. Чимин округляет глаза, вырывается, пытается свести ноги. Ему страшно. Заметив это, Юнги садится позади него, перебирает волосы успокаивающе и по плечу гладит нежно, как котенка. — Не плачь, пожалуйста, — шёпотом просит и лбом в плечо утыкается. Тонкими пальцами дорожки слез вытирает, а потом в щёку целует аккуратно, чётко ощущая дрожь тела перед ним, а может, и свою тоже. Младший сжимает ладонями острые колени по бокам от себя, спиной в грудь чужую упирается, откидывая голову назад, подставляя шею под легкие поцелуи. Он чувствует как под ресницами скопилась влага, а на губах лиловые укусы. — Тише. Он знает, что делает, — за словами следует дорожка из поцелуев от ключиц к уху. Чимину этого более чем достаточно, он опускает голову на грудь Юнги, сползая вниз под власть Хосока, который уже рычал, как голодный хищник. Чимин лежит перед ним без единого предмета одежды, каждый уголок его тела доступен и обнажен под его взглядом. Хосок сдерживает себя, понимая, что если взять грубостью, то младший просто исчезнет из его жизни, как снег по весне – постепенно, но безвозвратно. Поэтому крайне медленно ведет ладонями по искусанной им же коже книзу, подхватывает под колени ноги Чимина, закидывая их на собственные бедра и облегченно выдыхает, когда видит, что тот сам придвигается ближе, чтобы удобнее. Не в силах отказать себе, он резко вставляет два пальца в Чимина. Тот запрокидывает голову, широко раскрывая рот в немом крике. Он шарит по так и не расправленной, но порядком сбитой постели, в поисках успокаивающих рук. И находит, сжимает крепко, пока Юнги поглаживает большим пальцем тыльную сторону его ладони и плечо расцеловывает, тяжело дыша, то ли от возбуждения, то ли от веса Чимина. Юнги утыкается, как казалось, в бесконечно глубокий изгиб влажной от пота шеи, задыхается внутри, проделывает руками путь от ребер до груди в поисках глухого стона, который тут же срывается с пухлых губ, разносясь эхом по комнате. Для Чона это действует как зеленый сигнал, разрешающий действие. Он вынимает пальцы, укладывая поудобнее чужие ноги на собственной талии. Юнги понимает, что Чимин совсем еще не готов, поэтому сильнее сжимает его ладошки в своих руках, поднося к губам и целует запястье, поднимаясь выше к плечу, от плеча к шее, от шеи к губам, оставляя нежные поцелуи вдоль линии челюсти. Хосок разводит ноги Чимина и подтягивает к себе ближе. В комнате раздается такой вскрик, что Юнги удивляется целостности стекол в доме. Чимин кричит и плачет слишком громко, и ему невероятно хочется скинуть с него Хосока, забирая младшего под собственную опеку, где он замотает его в одеяло и будет отпаивать ромашковым чаем, пока тот не успокоится, а слезы не высохнут. А Чон проникает все глубже и глубже, не оставляя младшему даже шанса на нормальный вздох, а не болезненный всхлип. Слезы стекают по щекам, градом опадая на грудь и ключицы, и Юнги наклоняется вперед выцеловывая шею, надеясь хоть как-то смягчить боль. Внезапно Чимина буквально подбрасывает, а с губ срывается тихий стон, и Юнги переплетает их пальцы, подносит чужую руку к своим губам и совсем невесомо целует, говоря этим, что боль закончилась. Чимин извивается между ними, спускаясь ниже к Хосоку, при этом не отпуская рук Юнги. Хосок покусывает его за плечи во время особенно глубоких толчков и крепко держит за талию, совсем не нежно впиваясь пальцами в чужую кожу. Хосок обессиленно опадает на кровать, толкается слишком резко, подбираясь к точке невозврата, когда искорки в глазах перерастают в пожар, горящий изнутри. Видит, как обессиленный Чимин падает рядом, обнимая руками за талию, утыкаясь лицом в грудь и пытаясь выровнять скачущее дыхание. Хосок чувствует поцелуй, который Чимин оставляет на его груди, слегка касаясь губами голой кожи. Юнги вытирает спину и живот младшего выдернутой из-под спины белой простыней, отбрасывая её после куда-то на пол, ложится с другой стороны от Чимина, тихонечко обнимает со спины, чтобы тепло и не одиноко. Ему хватило лишь высоких стонов младшего, сидящего перед ним и до хруста позвоночника выгибающегося под Хосоком. Когда Чимин это понимает, ему становится стыдно за слишком развязные стоны, срывающиеся с его губ, и особенно пошлые движения навстречу зверю, которого он так боялся. В полудреме Юнги накрывает троих, тем самым пепельным покрывалом, привезенным Хосоком пару лет назад из дождливого Лондона. Безвольны и свободны, видят радостные сны, не отпуская друг друга, пока не проснется солнце. И после, когда выберутся из мягкой постели в холодную реальность, они все так же будут держаться друг за друга, согревая замерзшие ладони горячим дыханием и продрогшие души – влюбленными взглядами.