The Dreamers

Прошла ровно неделя с последней встречи с Чимином, неделя с тех пор как этот светлый комочек покинул их порочную квартиру, как иногда в шутку называл её Хосок. А Юнги слабо улыбался, осознавая, что это совсем не шутка. Он всегда делал вид, что не догадывается о том, что Чон приводит в их нежно-пастельную квартиру кого-то чужого. Радовало только одно – он не приводит никого в их комнату, она принадлежит только им двоим. Чимин больше не приходил. Юнги казалось, что он хотел бы встретиться с ним снова, только для того, чтобы просто посидеть рядом. Чимин был ласковым как котенок, а это именно то, чего ему не хватало то, что не мог дать Хосок. Он скучал по мальчику, сделанного из цветов – нежнейших подснежников, мальчику, по венам которого текут солнечные лучи, наполняя его ярким светом изнутри. У него даже появлялась идея спросить о нем у Хосока, но это было бы слишком странно: спрашивать о любовнике своего парня, у него же. А сам Чимин старался о нем не думать. О нежном Мин Юнги он старается не вспоминать вовсе, но проваливается с треском, потому что мозг предательски подсовывает картинки и образы безразмерных свитеров, маленьких глаз и холодных пальцев. Чимин прекрасно осознает насколько он влюбчивый, а он ненавидит влюбляться. Влюбляться в улыбки случайных прохожих и застенчивых официантов, в искренние эмоции и светящиеся глаза, в задорные переливы смеха или тихое «спасибо». И он абсолютно не хочет влюбиться в хрупкого мужчину с самыми нежными прикосновениями и сладкой улыбкой, хотя бы из-за любви к Хосоку. Юнги перебегает дорогу, кутаясь сильнее в голубое пальто; в последнее время он стал мерзнуть все чаще, не смотря на приближающееся лето и теплые кофты вместо рубашек. На улице как всегда пасмурно, будто солнце навсегда покинуло город и больше никогда не вернется. Каждый день Юнги возвращался в пустую квартиру. Хосок приходил домой лишь поздно ночью и снова уходил на рассвете. Юнги удивлялся тому, сколько он спал – всего несколько часов, и при этом был невероятно бодрым, в то время как он сам, проспав всю ночь, буквально засыпал на ходу от усталости. Вот-вот он откроет дверь, за которой из живого только рыбки в аквариуме. Закутается в десятки одеял и ляжет спать, вооружившись каким-нибудь грустным романом, с которым в обнимку и уснет. Но не сегодня. В доме наконец-то есть кто-то помимо пустоты. С самого коридора чувствуется слабый запах острых специй, совсем немного перебивающий яркий аромат роз цветущих на балконе. В гостиной перед мольбертом сидит Хосок в одной лишь белой рубашке, открывающей вид на широкую грудь и выступающие ключицы. Рукава закатаны по самые локти, чтобы не запачкать белоснежную ткань масляной краской. Он осторожно смешивал краски, выводил изящные и тонкие линии на холсте своими не менее изящными руки. Юнги подкрался к нему тихо как хищник заметивший перед собой жертву, ступая лишь на носочках. Оперся о чужие плечи холодными руками и прошептал нежно в самое ухо: — Я скучал по такому тебе. Хосок ничего не ответил, продолжая смешивать белую и синюю краску на холсте, лишь наклонил голову вбок, подставляясь под смазанные поцелуи. Юнги смеется хрипло и носом по скуле проводит, тянет за ворот рубашки и оставляет поцелуй на смуглой коже плеча. И снова смеется, тихо, будто умиротворение, наконец пробравшееся в их дом, потревожить боится. Хосок находит это красивым. То, как он смеётся — красиво. Раньше он рисовал такого Юнги. Все альбомы были в эскизах утонченного совсем еще молодого парня. Карие раскосые глаза, переплетенные пальцы и тонкие запястья, сладкая улыбка, искусанные бледные губы, румянец от смущенья на щеках – все это он рисовал на обрывках бумаги и проектных работах. В этом он находил свое вдохновение, Юнги был его музой: эстетичной, нежной и разбитой. Хосок откладывает кисть, оборачивается резко и, схватив старшего за подбородок, целует. А Юнги такой податливый и чуть ли не плачет от переизбытка эмоций, отвечает на поцелуй тягуче и немного лениво. Сквозь приоткрытые глаза Хосок за трепещущими ресницами поглядывает и улыбается уголками губ, замечая порозовевшие от такого напора щеки. Холодные ладони под белую ткань пробравшись, старшего нерасторопно скользили по стройным бокам, гладили упругую кожу под рубашкой и наслаждались её мягкостью. — Да что с тобой такое? — восклицает Хосок, когда холодные руки бесстыдно пробираются к животу. — Я хочу обниматься, Хоби, — тянул Мин совершенно обиженно, потому что младший отпирается, а ведь его не было так долго. А он в руки не дается и смеется громко, очаровывая, и челку набок откидывает, снова к холсту отворачиваясь. — Не сейчас, у меня вдохновение, — с улыбкой произносит Чон и кисть в воду окунает, чуть не перепутав с кофе, в котором на бежевой пенке уже виднеются зеленоватые разводы. — Из всех твоих измен, я ревнуют только к нему, — отвечает Юнги и обиженно губы дует, как ребенок маленький. Хосок его по щеке поглаживает кончиками пальцев и на стуле поворачивается, по бокам от старшего ноги расставляет, к себе за талию притягивает. — На днях я посмотрел на тебя перед уходом. Ты кутался в одеяло и подушку обнимал так трепетно и нежно, как умеешь только ты. Прекрасен, ты всегда такой. Я так смотрел на тебя лишь однажды, когда ты впервые при мне поздоровался с собакой. И тогда я подумал «этот нежный мальчик заслуживает весь мир, который не заслуживает его», — спокойный и мечтательный тон успокаивает, а тонкие губы запястья целуют. Хосок действует медленно и осторожно, когда придерживает изящные кисти и тонкие нежные запястья. Потому что руки у его Юнги тонкие очень и вообще какие-то подозрительно хрупкие, а потом ещё и болят даже от незначительной грубости; он у Чона был такой: практически повсеместно чувствительный, и слишком восприимчивый к боли. А Юнги в глаза смотрит и каждое слово ловит, в себя впитывает как белый холст масляную краску. — А теперь иди ужинать, я же знаю, что без меня ты этого не делаешь, — Чон снова отворачивается, рубашку оправляя. — А что у нас на ужин? — Не знаю, Чимин готовит, спроси у него, — спокойно отвечает младший и принимается смешивать краски на фарфоровой тарелке, где только недавно лежало пирожное со сливочным кремом. Юнги замирает, вся его сладостная лень и раскрепощённость куда-то исчезли, сменившись беспокойством и детским волнением. Пак, светлый комочек, Чимин на его кухне готовит ужин; осознание проявляется красными пятнами смущения на впалых щеках, ведь он мог услышать все то, что говорил ему Хосок. Прокравшись к кухне, откуда слышалось журчание масла на плите и шел сладковатый запах мяса с нотками ярких специй. Юнги опирается на косяк, разглядывая невысокого парня, быстро нарезающего лук и морковь, что после кинуть овощи в сковороду. Его красота была слишком очевидна для того, чтобы не заметить. В его лице было что-то привлекающее взгляд: возможно, четко очерченные губы были излишне пухлыми, мягкие щеки розовели в теплой, от жара плиты, кухне. Может дело было в глазах? Сияние его глаз обжигало, выдавая такую уверенность в своих действиях, какой могло обладать только существо, имеющее любовь к себе, сравнимую с Нарциссом. Желтоватые волосы были слегка растрепаны, будто он только проснулся и наспех привел себя в порядок. В нем сочеталось несочетаемое, и в гармонии друг с другом его черты создавали нечто прекрасное, вдохновенное. Чимин оборачивается, почувствовав изучающий взгляд на спине, и улыбается ярко, освещая все вокруг, как маяк на краю пристани, освещающий кораблям путь в темноте ночи. — Ты похож на зефирку. Милую насупившуюся зефирку, — с той же улыбкой изрекает Чимин, заставляя Юнги невольно выпрямить спину и приподнять подбородок. Он просто рассматривает старшего из-под опущенных пушистых ресниц. Юнги одет в чёрные джинсы, что подвёрнуты у самых лодыжек, так как слишком длинные для него, и Чимин находит это забавным. А тонкие бледные пальцы неуверенно перебирают край охристого свитера. — Извини, что пялюсь на тебя, — негромко говорит Мин, чуть поглядывая на умиленного Чимина, — просто не ожидал тебя здесь увидеть и … эм… привет, — неуклюже продолжает Юнги, чувствуя себя придурком, который с людьми общаться не умеет. — Привет, — спокойно отвечает младший и отворачивается обратно к плите. Юнги по-прежнему безмолвно смотрит на него, отмечая, что блондин отлично вписывается в его кухню, а мятный свитер отлично вписывается в интерьер, сочетаясь с зеленоватым сервизом за его спиной, просвечивающимся сквозь стеклянную дверцу буфета. И орудует он на этой кухне, словно всю жизнь здесь жил, как будто знает, что и где лежит; чувствует подсознательно, что шафран в баночке с бабочками, горчица в голубой, петрушка в бирюзовой, а сушеный перец в лакированной деревянной коробочке в дальнем углу подвесного шкафа. Юнги медленно разворачивается, оставляя Чимина наедине с полуобжаренным мясом, и уходит в спальню, по пути стягивая колючий свитер. Поежившись от уже привычного холода, Мин думает о том, что он абсолютно безнадежен: боится посмотреть в добрые карие глаза. Бесшумно пересекая коридор, Юнги оказывается в спальне, светлые тона которой совсем не уютно морозят кожу в пасмурных оттенках неба. Первым делом он зашторивает окна, чтобы темно-синее небо не замораживало комнату сильнее, превращая её в Северный полюс. Кровать расправлена. Юнги – вечный любитель порядка – не мог позволить себе оставить её в таком виде утром. Ему становится как-то не по себе, когда он понимает, что здесь был Хосок. Не один. С Чимином. Они были вдвоем в этой постели. В его постели. Хосок впервые привел кого-то чужого в их спальню, вопреки просьбам Мина. Или Хосок больше не считает Чимина чужим? Внезапно его охватил страх замены, страх того, что Хосок больше не нуждается в нем. Если бы кто-нибудь спросил Юнги, чего он боится больше всего, то он бы ответил «перестать быть нужным». И с появлением Чимина это могло случиться. Сдерживая подступающие слезы, Юнги отвернулся к шкафу, чтобы не видеть смятые простыни. Ему казалось, что все было зря. Зря он согласился принять Чимина, в очередной раз идя на поводу у Чона. Юнги уткнулся лбом в холодную дверцу шкафа, стараясь восстановить сбитое дыхание. Уставившись на свои скульптурно-бледные руки, будто на них написаны ответы – шпаргалки - как в детстве, он думает о том, что Чимин намного лучше него: моложе, веселее, милее, красивее и может даже чуть выше. Особенно красивее. Юнги никогда не считал себя красивым: питается практически одной лишь водой, боясь позволить себе лишний кусочек любимого лакомства, поправиться хоть на килограмм и стать уродливым в каком-то своем понимании красоты. А Чимин действительно красивый: обесцвеченные, но по-прежнему мягкие волосы, смуглая кожа, идеальные бедра и руки у него лучше: меньше, аккуратней - этот список можно продолжать бесконечно. Чимин… И даже его имя такое нежное, красивое, мелодичное. В его шкафу большие рубашки и огромные свитера, которые не спасают от неизвестного холода. Он практически не выходит из дома: на работу и обратно. Прячет маленькие глаза под вечно растрепанной челкой, боясь увидеть осуждающие взгляды прохожих. Придя домой, выпивает сразу две таблетки успокоительного и ложится спать, завернувшись сразу в два одеяла, потому что холодно. А иногда достает бутылку вина, привезенного откуда-то Чоном, и выпивает до дна, а потом плачет от своей жалкости оставшуюся ночь. Юнги завидует Чимину. Он будто соткан из кусочков уюта, греет улыбкой, заставляет восхищаться. Он добрый, понимающий, не просит остаться навсегда, спокойно согласился делить Чона со всеми остальными и Юнги в том числе. Юнги не верит, что Чимин существует. Потому что не может кто-то быть настолько чистым, прекрасным, нарисованным будто. Будто принц, вырезанный из картинки к детской книжке про королей, замки, белых коней, счастье и любовь до гроба. И сейчас больше всего он боится, что прекрасный Чимин займет его место. Боится что Мин Юнги снова останется один. Скрыв свое тело под безразмерным серым свитером, он усмехается, ведь серый - это он на фоне прекрасного Чимина. Устало прикрыв глаза, Юнги набирается смелости и открывает дверь, мгновенно встречаясь с Чимином. — Ты долго не выходил, — оправдывается младший, — я начал волноваться. И ужин готов, — отворачивается и мгновенно исчезает в кухне. Юнги обхватывает себя руками, пытаясь спрятаться от холода и оглядываясь по плохо освещённому коридору. Он ступает по мягкому ковру, немного потерянно оглядываясь по сторонам. На кухню идти нельзя, там хороший и заботливый Чимин, которого он так боится. Вернуться в спальню, зарыться под одеяло и свернуться клубочком не вежливо даже для него. Хосок по-прежнему что-то рисует и даже не оборачивается, когда Юнги прокрадывается в гостиную, будто ему запрещено это делать, и также бесшумного забирается на диван, поджимая под себя ноги, чтобы теплее. Ему хотелось бы к Чону ближе, чтобы тот подошел, переплетая их пальцы, обнял и грел до самого утра. Только вот у Хосока вдохновение и птицы на холсте синие, почти такие же как и ноги Юнги. Чимин входит в комнату, оповещая о готовности пирога, от которого все отказались: Хосок сославшись на занятость, Юнги – на усталость. Он медленно осматривает Мина с головы до ног, как-то по своему, нежно. Тот выглядит совсем домашним, но замёрзшим, так что Чимин берет плед, накрывая им дрожащего от холода мужчину и садится рядом, как не в чем ни бывало. — Почему именно птицы? — заинтересованно спрашивает Чимин, удивляя своим вопросом Юнги, который никогда подобного себе не позволял. — Серьезно? Ты не понимаешь?! — воскликнул Хосок, словно речь шла о самых простых, азбучных истинах, — а еще поэт – человек искусства, искатель метафор и аллегорий, — Хосок резко поворачивается к ним, откладывая от себя уже чистые кисти, чем еще больше удивляет Юнги, который всегда боялся отвлекать его от рисования. — Птицы – свобода, они могут улететь куда угодно, куда только захотят. У них есть крылья и это довольно неплохо, за билеты платить не нужно, - он улыбается ярко и продолжает, — и еще они всегда возвращаются обратно туда, откуда улетели. Хосок замолкает также быстро, как и начал отвечать, надеясь, что удовлетворил любопытство Чимина и не задел словами Юнги, который сжался на диване, обхватив себя за плечи. Чимин теплый и мягкий, а у Юнги острая нехватка прикосновений, и он безумно в них нуждается, но, несмотря на это, он имеет самообладание. Но Чимину все равно и он кладет замерзшие ноги старшего к себе на колени, рывком поднимая их с пола. Писк, похожий на щенячий, проносится по комнате - Юнги никак не ожидал таких действий от Пака, и неуклюже заваливается назад. — Мне не холодно, — ворчит Юнги, отсаживаясь назад. — Значит, мне показалось, что твои ноги похожи на ледышки? — Чимин смотрит в упор, но ответа не следует, — не хочу, что бы ты простыл, — добавляет чуть тише. Ему неловко и стыдно, от своей нескладности, но ни Хосока, выводящего на холсте острый клюв птицы, ни заботливого Чимина это не заботит: Чон привык к ручному, забавному и неповоротливому Юнги, а Чимин с самого начала считает хрупкого мужчину милым. Юнги ерзает на диване, пытаясь вернуть удобное положение, взбивает подушки, поправляет плед, кидая один его край Чимину, который ждет, когда тот наконец-то умостится. Пак чувствует какую-то неловкость от того, что он позволил себе лишнего, Юнги тут же поджал ноги под себя, не давая ему еще раз коснуться ледяной кожи, и выглядел как-то напугано. Заметив, что стало слишком тихо: копошение за спиной исчезло, Хосок оборачивается и расплывается в улыбке, увидев перед собой неповторимую картину. Юнги и Чимин смотрят друг на друга не отрываясь, Мин выглядит как крошечный котенок: хрупкий, замерзший и перебирает пальцами кромку клетчатого пледа, забился в самый угол, прижав колени к груди, а Чимин просто ждет, хоть чего-нибудь. Комната погружается в такую тишину, что слышно даже ровное дыхание. Вытянув ноги вперед, чем удивляет всех остальных, Юнги краснеет до самых ушей и глаза под челкой прячет стыдливо. А Чимин ликует внутри, но сдержано улыбается снаружи, глядя на Юнги, проявившего смелость положить свои ноги на его бедра, в надежде, что тот все еще хочет их согреть. Усевшись поудобней, Чимин обхватывает продрогшие ступни, удивляясь как можно замерзнуть так сильно, когда на улице поздняя весна и температура плюс двадцать в комнате, если верить градуснику в виде цветочка, стоящему на столе. Юнги пошевелиться боялся, ругая себя за мимолетную слабость, но Чимин такой теплый, а он ужасно замерз. Хосок смотрит и смех сдерживает, ведь его Юнги доверил себя Чимину, дался в руки незнакомому человеку, надеясь на заботу. Наклонившись, Чимин горячий воздух выдыхает, в попытке согреть оледенелые ступни и лодыжки старшего. А тот краснеет весь, чувствует как бешено стучит сердце и дышать трудно от подступившего смущения. Встретившись взглядом с Чимином, Чон виновато улыбается и отворачивается к мольберту, боясь нарушить тихую гармонию заботы и нежности на диване. Чимин перебирается к Юнги ближе, запускает руку под плед и достает замерзшие руки старшего, буквально покрасневшие от холода. — Если ты так мерзнешь, то одевайся теплее, — спокойно произносит Чимин, поднося чужие ладошки к губам, согревая горячим дыханием, — где у тебя теплые носки? — Все в порядке, — хрипло Мин, немного отодвигаясь назад, — не стоит обо мне так волноваться. — В спальне, бежевый комод напротив кровати, третий ящик, — отвечает Хосок и Чимин, подоткнув плед под ноги старшего, срывается с места. Юнги тяжело выдыхает, устало прикрыв глаза и борется с желание швырнуть в Чона чем-нибудь тяжелым, но бросает всего лишь недовольный взгляд. Хосок, будто чувствует его спиной, спокойно оправдывает свое действие, пока моет кисточки, — Не злись, немного заботы тебе не повредит. Чимин вбегает в комнату, обходит диван и садится рядом с Юнги, который за время его отсутствия замотался в плед как в кокон. Пак вытягивает ноги старшего из-под, обхватив за лодыжки и надевает пушистые белые носки в голубую полоску на замерзшие ступни Юнги. Тот сопротивляться пытается, объясняясь тем, что уже не маленький и может сделать это сам, но его один движением руки приковывают к дивану. Хосок громко смеется и сравнивает его с котом, которого обездвиживают с помощью одеяла, когда он брыкается в руках хозяина. За это его смеряют недовольным взглядом, вынуждая смеяться тише и снова отвернуться. — Милый-милый, — нежно шепчет Чимин, принюхиваясь к аромату мяты и дождя. Невероятно. У Мина внутри всё бушует и стремится к лавине от того, как младший называет его. Он чувствует, как на щеках проступает румянец и натягивает одеяло по самые уши. Забравшись под плед, Чимин прижимает дрожащее, то ли от холода, то ли от переизбытка эмоций, тело к себе. А Юнги и не сопротивляется, когда младший обнимает его за талию, укладываясь сзади. Только дергается от неожиданности, а Пак лишь ухмыляется на это и тихо целует того в макушку. — Тихие как мыши, — ворчит Хосок, поднимаясь с места, — телевизор бы хоть включили, — и увидев завернутых в плед «мышей», тяжело вздыхает и делает это сам. По комнате разлетаются голоса актеров какой-то голливудской комедии, и Чон довольно откладывает пульт на столик. — Хоби-и, — зовет Юнги, — раз уж ты встал, сделай нам чай, — и смотрит по-щенячьи жалостливо. Укладывает у себя на талии руки Чимина, спиной к чужой груди прижимаясь. — Хитрый какой, — наигранно возмущается Хосок и на кухню идет, шлепая босыми ногами по полу, вызывая зависть у Юнги, ведь тому нисколечко не холодно. — И пирог захвати, — выкрикивает Чону вслед Чимин, плотнее прижимая хрупкое тело к себе. Чимин гладит Юнги по спине, бедрам и бокам, что мурлычет под ним, словно котёнок, согреться пытается, обжигает шею горячим дыханием. Тёплое дрожащее тело располагается под боком у Чимина, кутается в его руки, как в самое теплое в мире одеяло и жмурится словно от солнца. Юнги прижался к нему, слушая ровное сердцебиение, и давно не был так счастлив. Хосок копошится на кухне, гремя чашками и ложками, пирог нарезает и по тарелкам раскладывает. Прислушивается к тихому смеху из гостиной и улыбается, довольный наконец обретенному спокойствию. — Ты такой милый и уютный, Мин Юнги, — с плохо скрываемой нежностью шепчет Чимин под скулу старшему, — прижимая тело к себе настолько сильно, будто готовясь к противостоянию всему миру. Чимин смотрит на него изучающе, а после тонкими пальцами находит красивое бледное запястье старшего, скрытое меж его бёдер, для сохранения тепла; достает узловатую кисть и тут же, глаза в глаза, целомудренно прикладывает губы к тонкой коже. — Не стоит говорить мне комплименты и целовать так не надо,— Юнги звучит обречённо и немного подавленно, а предательское сердце в груди заходится ярким ритмом, с близостью младшего. А тот ладонью впутываясь в смольные волосы старшего, медленно оттягивая и закручивая послушные пряди. — Я хочу делать тебе комплименты, потому что ты прекрасный, — шепчет гордо Чимин, с не сдерживаемой улыбкой осматривая порозовевшие щёки старшего. Чимин хлопает глазами и смущённо улыбается, неожиданно подаваясь вперёд, и целует Мина. Юнги вздрагивает, но кладет ладонь на пухлую щечку, поглаживая кончиками пальцев загорелую кожу. Он аккуратно отвечает младшему, перебирая мягкие губы своими и ощущая, что воздух заканчивается. Чимин с довольной улыбкой на пухлых губах, отстраняется от губ Юнги, оставляя на них влажный «чмок». — Зачем ты это сделал? — чуть слышно спрашивает старший, убирая светлые волосы со лба младшего, чтобы видеть виноватые глаза. — Прости, я просто безумно хотел поцеловать тебя, — прошептал Чимин, смущенно улыбаясь, кончиками пальцев касаясь его щечки. — Можно к вам присоединиться? — интересуется Хосок, двусмысленно приподнимая брови. — Нет, — в один голос отвечают с дивана. Отдалившись назад от края, Юнги смотрит на Чона из под челки, как бы говоря этим, что замерз, устал и думать ни о чем больше не может. А Чимин, будто мысли читая, обхватывает его всеми своими конечностями поперёк тела, грея, и плед поправляет ногами. Чон драматично закатывает глаза, ставит поднос на столик у дивана и уходит в пустующее кресло. — Есть тоже лежа будете? – ворчит Хосок с кресла, недовольный тем, что его обделили вниманием, — очень вкусно, Чимин-а, — уже спокойно добавляет он. Хосок доедает уже второй кусок вишневого пирога, пока рассматривает «мышей» на диване. Двое тихо копошатся в тарелках, изредка кидая ему смущенные взгляды, а затем, развернувшись друг к другу лицом, улыбаются совсем-совсем невинно и светло. Чимин поправляет плед сбившийся в ком, складки свободной от тарелки ладонью разглаживает и смотрит нежно даже ласково, как на котенка какого-то. А тот крошки с мятного свитера на пол стряхивает, хотя сам сотню раз ругал Чона за подобное. Они так и уснули, лежа в объятиях друг друга под теплым пледом и умиленным взглядом объевшегося Хосока. Заботливо укрыв их одеялом Мин навалился сверху на Чимина, промямлил что-то вроде мягкости-уютности младшего и уснул в кольце теплых рук. А тот тихо ликует, что старший сам не против грелки-Чимина раз сам улегся на него и уснул, наслаждаясь тихим дыханием в макушку. Юнги спит, как котёнок, положив голову тому на грудь, чем несказанно радует Чона и не надеявшегося на столь нежную дружбу своих любовников. Их отношения начались с постели, оттого в их прикосновениях нет никакой неловкости - сплошная нежность. Пак перехватывает ворочающегося во сне старшего за талию, прижимая сильнее, обездвиживая. «Как кота», — улыбается Хосок, забираясь на кресло с ногами.