The Dreamers

Сквозь ажурные розовые занавески нещадно пробивается свет, отбрасывая на комнату искрящееся цветочное кружево. Телефон под подушкой противно пищит, оповещая о времени пробуждения. Хосок делает это неизменно каждый день. Раньше он ставил Юнги будильник перед уходом, если тот уснул раньше него, теперь же он делает это постоянно. Семейная обязанность, как называет это он сам. А Юнги с сомненьем может назвать их семьей. Солнце целует его в искрящиеся полузакрытые от наслаждения веки. Юнги потягивается по-кошачьи, разминает затекшие мышцы от неудобного сна на диване и спину до хруста выгибает. Он наслаждался теплотой комнаты и прекрасным состоянием сонливости. Хочется нежиться весь день, но перспектива остаться без работы заставляет открыть глаза. Перевернувшись набок, он замечает клочок серой бумажки в линейку, на которой черной пастой, вдоль строчек, что-то написано. Юнги тянется к столику, все еще лежа на кровати, и валится на пол, радуясь тому, что туда до этого сполз мягкий плед. Мы ушли рано утром, Хосок запретил тебя будить. Я оставил тебе завтрак, поешь пожалуйста. С/л Чимини. Всего две буквы и косая черта между ними заставили Юнги сладко улыбнуться, чувствуя тепло впервые за несколько недель арктических морозов. Яркие лучи пробирались даже в самые мрачные закоулки хрупкого тельца, которые всегда оставались в тени, сейчас освещены бесценным светом. Кряхтя, Юнги поднимается с пола и, переваливаясь с боку на бок, идет на кухню. На столе его ждет тарелка со сладкой картошкой, еще теплые бельгийские вафли под слоем пищевой пленки и стакан яблочного сока в холодильнике. Остается только догадываться, во сколько Чимин проснулся, чтобы успеть все это сделать для него одного. Вечером небо снова затягивается тучами, а дома Юнги ждут только рыбки. Джин и Джин потому что он отличить их не может, но отмечает, что они одинаково красивы. Перед сном съедает коробку медовых кексов, купленных в пекарне на углу по пути домой, прямо в постели, наплевав на мусор и калории, которые он считает уже несколько месяцев подряд, боясь съесть лишнюю крошку. Завернувшись в кокон из одеял, Юнги греет замерзшие ладони теплым дыханием, встречая первые, слабо проявляющиеся звезды на уже изрядно почерневшем небе. Красная клетчатая пижама и несколько пуховых одеял греют плохо, кажется, что холод не снаружи, а где-то внутри. Юнги сворачивается клубочком, безвольно опадая на подушки, но по-прежнему не отводит взгляд от окна, блестя глазами не хуже кота в темноте. Он думает, что такими темпами он скоро простынет и умрет от ангины, где-нибудь в мае. Остается только надеяться, что его могилу украсят его любимыми розами. Желательно сорта Novalis или Blue Moon те, которые он так и не смог вырастить. Нежно и эстетично, и ему всегда нравился лиловый. А пока он не умер, остается мерзнуть всю ночь. Вчера Чимин был таким тепленьким, не хуже покрывала и теплых носков. В остальные дни Хосок не менее теплым, он приходил поздно вечером и грел его до самого утра, Сейчас их нет. Ни тепленького Чимина, ни горячего Хосока. Никого. Только он и его клетчатая пижама. Дверь ударяется об стену с характерным звуком и подскочивший на кровати Юнги удивлен, что зеркало не разбилось. Он прижимается к стене и подтягивает колени к груди, натянув одеяло до самого носа. Но тяжелое рваное дыхание, шорох джинсовой ткани и застенчивый смех, заставил в любопытстве всмотреться в темноту. В дверном проеме можно было отчетливо различить два силуэта, высокий и чуть поменьше, что буквально вжимались друг в друга, на ходу стаскивая одежду. — Я вам не мешаю? — хриплым голосом, вызывая тихие смешки у Чимина. Юнги не впервые чувствовать ревность, но это уже хамство. Так целоваться у него на глазах, так еще и в его спальне, когда он уже основано собрался грустить всю оставшуюся ночь. — Нет. Мы как раз хотели предложить тебе, немного помешать нам. Судя по очертаниям, Хосок стянул с него свитер и подтолкнул к кровати. Юнги лишь пренебрежительно вскинул бровь, но вряд ли в такой темноте это кто-то заметил. — Снимай штаны, зефирка. Чимин ползком приближается к Юнги и сталкивается с препятствием в виде одеяла, в которое старший зарылся, как только они вошли. А Хосок лишь смеется на фоне, наблюдая за слегка неуклюжим Паком. — Ты его напоил? — выдыхает Юнги, когда Чимин застревает пяткой в пододеяльнике и ворчит, чуть не свалившись с кровати — Я его уже нашел таким, — отвечает Хосок и стягивает с него одеяло. Юнги не может понять почему, но с ним происходит то, чего не было никогда прежде – он вздрагивает от каждого прикосновения. Вздрагивает и ежится, пытаясь отстраниться от проворных пальцев Хосока, которые уже неторопливо стягивают с него пижаму, оглаживая плечи. В то время пока Чимин выпутывается из дырявых скинни и ругается полушепотом. Лицо Хосока вдруг трогает самодовольная улыбка, и он подцепляет длинными пальцами резинку штанов, ведет вниз нарочито медленно. А Юнги вздрагивает снова, потому взгляд у него какой-то нездоровый и губы закусанные, опухшие. — Чимин? — зовет Чон, когда тот уже сидит на кровати, — погладь его, я отойду ненадолго, — он поднимается с места, оставив Юнги полностью без одежды. Послушным котом подползая к Юнги, Чимин выполняет просьбу. Пробирается руками под спину и трет пальцами острые лопатки, вгрызается зубами в плечо и тут же зализывает укус. Старший подается вперед, дрожит на выгибе и плавится на слезные вздохи, пока Чимин вылизывает его бедра, расцарапывая. Юнги робко смотрит, немного невинно, а Чимин целует его немного ниже пупка. Терпеть и осторожничать уже ни к чему. — Я не против, — Юнги тянет его вверх и целует в висок, щекой к щеке прижимая. Чимину страшно сделать что-либо не так, он никогда не был на этой позиции, а Юнги такой доверчивый и податливый, отдается в его руки с потрохами, жмется темнее, обвивает конечностями, в руки просится. Сумасшествие. Старший сам не понимает, почему у него такая необъятная нежность к этому солнечному комочку, почему так хочется его пальцы на бедрах, пухлые губы на его шее и непреодолимое желание. Юнги встречает его на прогибе. В его лисьих глазах удушающая беспомощность сливается с расширенными зрачками. С искусанных губ выше стремится оправданно-тяжкий крик, в плечи Чимина врезаны пальцы. В бездне натужных стонов, Юнги окольцовывает крепкую щеку руками, ловит губами чужие, побуждает не останавливаться, просит еще немного, еще медленнее, чтобы насладиться. Его девичьи высокие стоны разливаются по комнате, закручиваются своей особенной поэзией и вылетают в форточку, на растерзание ветра. Пока Юнги терзают на белоснежных простынях, уделяя внимание каждому сантиметру хрупкого тела, высчитывают созвездия мелких родинок губами, сжимают в тисках – необходимое заточение. Чимин разбирает его на детали и по кусочкам собирает вновь, наполняя другим смыслом и вливая в легкие липовый мед – приторно сладкий, тягучий. Чимин запрокидывает голову и отрывается от бледной кожи, различая лишь белый потолок затуманенным взглядом. — Прекрасно, — восхищенно тянет Хосок, все это время стоявший опираясь на косяк, — как будто на выставке побывал. Дальше я сам. Лимит нежности ограничен, но Чону откровенно плевать, он вклинивается между худых ног, налегает сверху на утомленное тело, чувствуя под собой сбитое дыхание и нетерпеливость в мурашках на коже. Хосока ощущать привычней, но смотреть, как тот кусает пухлые губы, которые только что скользили по его бледной коже, невыносимо. Юнги ведет нетерпеливо бедрами, привлекая к себе внимание, закидывает ногу на плечо Чона, чтобы удобней. И пусть он вымучен напрочь ему хватает сил, на последний поцелуй, дарованный Хосоку, перед тем как тот обессиленно опускается на него, закончив то, что не успел младший. Старший закрывает глаза и поворачивается на бок, скидывая с себя горячее тело и утыкается носом в шоколадную кожу на вздымающейся груди. На гране сна, пока Чимин целовал его спину, на простынях прорастали цветы. Нежнейший шафран. На его груди расцветают фуксии. Яркие, с примесью лилового. Посещает глупое желание проснуться где-нибудь в обед, когда за окном тепло, а тюль развивается от легкого ветра. И чтобы рядом кто-то безумно теплый. Чужие парящие шаги раздаются эхом, на грани слышимости пробираются в спальню и направляются прямиком к кровати. В комнате пахнет свежестью, розами и парфюмом, которым пропитаны все любимые свитера и рубашки в шкафу, потому что так уютнее. — Я же знаю, что ты не спишь, - хриплым голосом нежно по коже теплым дыханием, Хосок опускается на кровать и зарывается пальцами в смольные волосы, закручивая непослушные пряди. Юнги жмурится сильнее и сопит, доигрывая роль до конца. Но теплые руки пробираются под одеяло и полумесяцы ребер оглаживают, приятно до покалывания в кончиках пальцев. — Прекрати котятничать, зефирка. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке, а сам старший сладко потягивается, до хруста в спине выгибая позвоночник, ощущая пульсирующую боль в районе поясницы, но она даже к месту. Одеяло мягко скользит по бледной коже, обнажая лопатки и острые плечи. Влажные поцелуи опадают на бока и поясницу, Юнги открывает глаза. Перед ним не Хосок, а тот самый Хоби, что вытащил его из собственного плена, обогрел и сказал, что поможет. И помог. Притащил к себе, откормил, в руках убаюкал и бесконечно заботился, опекал. А дальше нежные взгляды, портреты в альбомах, сказки на ночь и ужин всегда остывший. Юнги сам под руки подставляется, котом ластится, почти мурлычет, жмурится от теплоты рук на собственной талии в прохладе спальни. Спустя каких-то десять минут Хосок уже рисует на голубые волны на белоснежной коже живота, используя его как полотно, как раньше. Когда еще влюбленные взгляды и объятья со спины на завтрак. Кисть скользит мягко, не царапает и не холодит кожу. — Куда ты дел Чимина? – спонтанно спрашивает Юнги, пока на коже появляются шумные всплески. — Он ушел совсем рано, у него учеба. Хосок заканчивает рисовать и склоняется над ним, обдавая теплотой дыхания, едва касаясь губами покрытой мурашками кожи. А Юнги нравится, младший давно не был таким нежным и невесомым, Юнги успел соскучиться. — Я так люблю твои ребра, — мурашками по коже, — за ними таится самое прекрасное сердце. Глядя на Юнги, который ладонями прикрывает покрасневшие щеки и смущенную улыбку, Хоби тихо смеется, щекоча ладонями мягкие бока. А потом приподнимается на локтях и в кончик носа целует. Хосок чувствует этот момент каждой клеточкой тела, ощущения расползаются по коже мурашками. Юнги сейчас такой, уютный, теплый, домашний, хочется сжать его своих объятья до хруста костей и никогда не выпускать. Но подняться с кровати все таки приходится. — Мне пора на работу, можешь проспать весь день, — и отходит к шкафу, чтобы найти чистые брюки. Юнги сворачивается в клубочек, завернувшись в одеяло, и улыбается широко, обнажая зубы и десна. И сжав в пальцах одну из многочисленных подушек, сквозь пелену умиления рассматривает широкие плечи и накрахмаленную рубашку, постепенно скрывающую смуглую кожу от самого пояса до ключиц. Старший почти скулит, когда Хосок молниеносно оказывается на постели и целует на прощанье в шею, не в щеку, но впервые за столько лет. Хосок уходит, судя по хлопку входной двери, а Юнги остается на белых простынях и светится, кажется, не хуже солнца за окном.