The Dreamers

Ночь осторожно опускается на город, а где-то затерявшись в улицах мегаполиса, в небольшой квартирке среди сотен таких же, горит тусклый желтый свет крошечного ночника. Хосок удобно разместился на мягкой постели и теплых объятьях, принимая ласковые поцелуи и вслушиваясь в тихий полушепот. Прошлой ночью они уехали прочь из этого города, от миллиардов искусственные огней, к настоящим. Им было наплевать за оставшуюся за спиной городскую суету и шум посторонних людей. Только было немного жаль одинокого, прирученного лиса, окутанного розовым ароматом. Они встречали рассвет на капоте черного Volkswagen Phaeton, прижавшись вплотную друг к другу. Над ними было безграничное небо, а в руках Хосока податливый Чимин. Когда звезды падали, Хосок выцеловывал мягкую кожу и перебирал пальцами светлые непослушные, но такие приятные, пряди. Чимин так и уснул на заднем сиденье, в колыбели теплых рук, уткнувшись в песочную шею. Породному. Желтоватый свет скользит по золотистой коже, очерчивая идеальный профиль, будто вырезанный из мрамора. Темные полутона разливаются по острым плечам и открытой груди, они движутся к переходным состояниям, создают нечто изысканное, очаровательное. Его темные, почти черные глаза, блестят, а Чимину только и остается, что восхищаться изяществом и красотой. Все, что он сейчас может – водить по загорелой коже руками, вычерчивая узоры на открытых предплечьях и обжигаться, встретившись взглядом. Хосок осторожничает ни к месту, смотрит робко из под опущенных век и фаланги пальцев целует, со своими переплетенные. А Чимин, ласкучий котенок, которому так необходима нежность и тепло, сейчас сам отдает всего себя на максимум. — Ты — созвездие на моей груди, — шепчет Чимин и вплетает пальцы в каштановые пряди. Хосок скромно улыбается и сползает к нему на живот, щекоча жесткими волосами нежную кожу. Младший без стыда обнимает и смеется под нос собственным мыслям. Его ключицы покрывают вчерашние укусы – в память о погасших звездах. У Хосока в глаза бенгальские огни искрятся и выгорают в тот момент, когда он закрывает глаза. — С тобой тепло, — шепчет Пак и переплетает их пальцы, — я бы хотел позволить теплоте поглотить себя. Он может лишь думать о том, как прекрасно прижимать разгоряченное тело к себе, бессовестно целовать смуглую кожу, куда захочется; находить его ладонь в волнах постели и крепко сжимать в своих, пусть крошечных и не таких изящных. Прекрасно просто лежать и чувствовать влажное дыхание, вызывающее дрожь по телу, которую Хосок в силах унять. — Держи меня крепче, — выдыхает ему в живот Хосок, сравнивает их ладони и улыбается тихо-тихо. Ему никогда не были по душе рассветы, с ними рассеивалось волшебство, сгорало с первыми лучами солнца, превращаясь в розовую дымку, чтобы снова осесть на землю с закатом. Но Чимину они шли как нечто составляющее его сущность. Оранжевое марево, пропуская первые лучи через тюль, стелилось по смуглым плечам, бросало блики на мягкие щеки. Сам Чимин воплощение мягкости и нежности, не такой яркой как у Юнги, но все же. Желание заботиться, защищать крошечного хена немного сильнее, чем целовать Чимина. Хосок всегда находил красоту не в вычурности и маске надменного превосходства, а в простоте и робости, обнажающейся только с наступлением тьмы. Особо важна первая встреча. Хосок до сих пор помнит, как кутался в синюю кофту Юнги, согревая дыханьем озябшие пальцы. В его глазах было столько теплоты, даже удивительно, что он мерз. Он часто вспоминает, как поблескивала в свете закатного солнца кожа Чимина, когда он впервые увидел его; как он смотрел до одури проникновенно и робко. Но по-прежнему не понимал, что заставило его тогда обернуться. Если Юнги хранит свое тепло внутри, то у Чимина оно снаружи, окутывает его сладким ароматом. Теплота – то, что их объединяет. — Как там Юнги? Я не видел его больше недели, — спрашивает Чимин, проводя тыльной стороной ладони по острым скулам, — правда и из той ночи мало, что помню. — Он безумно счастлив, у него расцвели первые розы. Он называет их «Маргарет Меррил». Ты бы видел, как он ими поглощен: поливает, стрижет, бережет каждый лепесточек, — Хосок отвечает незамедлительно, улыбаясь кончиками губ в самом конце. Хосок любит его всей своей нежной, едва заметной любовью, распуская хриплые стоны по комнате, с медвежьими объятьями по утрам, мягкими поцелуями, неумелой заботой. Бережет и защищает это крохотное и хрупкое создание, с фетишизмом относящееся к розам и теплой одежде, любящее поваляться в постели и греться на солнышке, сидя на балконе, подставив бледные щеки под яркие лучи. Хосок не может вспоминать о Юнги без тени мягкой улыбки, обнажающей ямочки в уголках губ, в такие моменты у него святятся даже глаза искренностью и затяжной влюбленностью. — Да, и еще я хотел попросить тебя позаботиться о нем какое-то время, — Хосок молниеносно становится серьезным, даже тон его голоса выравнивается и сливается с предрассветной атмосферой, — я уеду, не хочу, чтобы он был один. Заходи к нему хотя бы раз в два дня, Юнги тяжело переносит одиночество. — Ладно, — Чимин кротко кивает. — Куда ты едешь? — Ох, мой милый Чимин-и, я даже сам еще не знаю, — улыбка снова возвращается на его лицо, и даже карие глаза загораются по-новому. Низкий голос успокаивающими и мягкими нотами скользит выше, с каждым словом окутывая всю комнату дурманом. — Путешествия – моя жизнь, а моя жизнь это свобода. Я не могу быть привязан к чему-то одному или кому-то. Надеюсь, что вы это понимаете. Когда мне было 7, я впервые увидел самолет. Я был воодушевлен, именно тогда я и пообещал себе, что однажды я побываю в каждой стране мира. На сегодняшний день я был всего в тридцати четырех, они все разные. В городах, в которых я был совершенно разные люди, которые живут в совершенно разных домах, эти люди говорят на совершенно разных языках, именно этим они и совершенны. Я, ты и Юнги, мы все совершенны. Каждый совершенен по-своему. — Поэтому ты ему изменяешь, — Чимин использует всю свою смелость, непонятно откуда взявшуюся в этот момент, чтобы сказать затухающим высоким голосом, — со мной? Хосок поворачивается медленно и смотрит выжидающе с интересом, будто ждет продолжения. И Чимин решается. — Зачем тебе все остальные, когда у тебя есть он? Милый, хрупкий, нежный и до ужаса заботливый. Он делает вид, что ему все равно, но это не так. Тебе бы его беречь и защищать как самое дорогое, а ты здесь… со мной. Сжимается как нашкодивший котенок, неуверенно комкает маленькими пальчиками кромку одеяла и глаза поднять боится, ожидая недовольства и шагов удаляющихся. Но старший остается, накрывает маленькие лапки ладонью и сжимает приободряюще. — Если любишь цветок – единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. — Я не понял, что ты хочешь этим сказать, — Хосок перекатывается набок и смотрит недоумевая. — «Маленький принц», — поясняет Чимин. — Это я знаю, но зачем ты цитируешь мне детские книжки? — Если читать детские книжки в сознательном возрасте, то это принесет больше смысла, чем некоторые толстенные энциклопедии. Тоска подкрадывается к Чимину хищной кошкой: медленно, осторожно и только в последние секунды вонзает длинные когти в шею, побеждая. Непонятно зачем он все это говорит, но вина перед крошечным хеном берет верх. Хосок терпеливо молчит, вслушивается в тихий шелест несмелого голоса. — Твой цветок напоил благоуханием всю твою планету, а ты не сумел ему радоваться, — тихо произнес Чимин, — эх ты, человек искусства. И отвернувшись, он замолкает, подтягивает одеяло, прикрывая обнаженные плечи и выступающие лопатки. Хосок подвигается ближе, целует выпирающие позвонки, опускаясь к пояснице, а Чимин упрямо молчит и не движется, стараясь не позволять себе малейшую слабость – ответить на легкие прикосновения. Хосок прижимается к нему вплотную, окутывает руками и укачивает, как делает обычно со старшим, в моменты ползучей грусти и непрошенных слез. — Юнги нежный, но это не слабость. Он отдает всего себя романам с полок его комнат, плачет взахлеб в самом конце; вне зависимости от концовки, он все равно разрыдается. Когда я нашел его у него была сотня переломов, но сломалось в нем что-то поважнее костей, — низший шепот обжигает виски, но Чимин не противится, позволяя себе беречь. — А что касается твоих вопросов, Юнги просто умеет подстраиваться, лишь бы получить хоть чуточку счастья. Ему бы любить кого-нибудь и заботится, не обязательно получая тоже взамен. Тебе не показалось, что он грустный, но когда я его нашел, читай: подобрал на улице, было еще хуже. Ты, возможно, не заметил, но он практически не пьет, боится, что не сможет остановиться и вернется к тому времени. Я очень долго добивался от него доверия и откровенности, притащим его в свою квартиру и отогрев, а он боялся, что его вышвырнут обратно, очень. До сих пор не знаю, что с ним было до меня. Юнги сам не рассказывает, а я не хочу спрашивать, если я это сделаю, то он, конечно же, ответит. Только вот потом проплачет всю ночь в ванной, и мне опять придется выбивать дверь, чтобы вытащить его и жалеть. С перерывами на кроткие вдохи и поцелуи в светлую макушку, Хосок медленно отвечает на все волнующие младшего вопросы. — Обнимай его чаще. Крепче. Теплее и от души. Для него это важно, я видел, как он на тебя смотрит, — Чимин заглядывает в глаза, где плавают розоватые лучи предрассветного солнца, перемешавшись с кофейной радужкой. Легкий кивок в ответ, и темная челка щекочет шею, оставляя тихое «обещаю» на нежной коже.