сбор №68

Сектор газа — Туман

      Тем, кто дёрнул Цукишиму вступить в банду босодзоку, был совсем не демон, хотя взглянешь на щенячий блеск в глазах и россыпь невинных веснушек, и всерьёз задумаешься, не прикидывается ли Ямагучи простачком, и после сегодняшнего это чувство только усилилось.       А ведь всё начиналось неплохо, шансы, что их примут, неумолимо упали до одной десятой процента после словесной потасовки с угрюмым парнем, о котором Цукишима тоже наслышан и тоже ничего хорошего.       Самозваный король! — пробирает неуместным смешком, щекоча губы.       — Дадим им шанс, Дайчи, — мягкая улыбка Сугавары — не знать это имя в Мияги равноценно смертному приговору — проникающим ножевым. Цукишима невольно встряхивает рукой, но ощущение липкой жидкости между пальцев не проходит.       — Тоннель на Аоба Дзёсай, — кивает главарь, поддевая серьёзным взглядом.       — Не слишком ли? — ёжится патлатый парень, опасливо стиснув что-то в ладони. Оберег, думает Цукишима и тут же убеждается, что прав: деревянная дощечка со стуком прокатывается по асфальту, а парень, выбивший её из рук верзилы, раскатисто хохочет.       Клоуны! — рвётся изнутри, Цукишима свой порыв комкает губами, как комкает рукав его куртки вцепившийся Ямагучи.       — Лети!       Полотно флага резко хлопает, давая отмашку. Нарисованный ворон взмывает из рук молчаливой девчонки. Цукишима невольно залипает именно на них — тонких, слепяще белых на контрасте с чёрной кожей обрезанных перчаток, хотя ноги, стоит признать, потрясающие, и это ни скрыть ни длинным, явно с чужого плеча, токко-фуку, ни подступающей тьмой.       — Хей! Ты на кого пялишься? — бритоголовый парень неожиданно спрыгивает под самые колеса, грозно зыркает из-под солнечных очков. — Ты на анэ-сан пялишься? — и тыкает, совсем невежливо, битой в лицо.       — Что вы, — Цукишима раздирает губы в подобие улыбки. — Это я на вас, аники, пялюсь, глаз отвести не могу!       — Что?! Да я тебя! — крик за спиной сливается с птичьим клёкотом.       Рука подрагивает, привыкая к ощущению биты, тепло ручки, отполированной явно не одним поколением хулиганов, растекается приятной тяжестью. Цукишима прибавляет газ, высматривая вырвавшихся далеко вперёд соперников, но ничего, кроме вязкой мглы, разглядеть не получается.       Вскоре исчезают и звуки: ни шороха дороги под колёсами, ни рёва мотора, ни собственного сердца, вот только что оглушающе колотящегося. Так и подмывает остановиться, но Цукишима чувствует, что нельзя и оглянуться.       Спину вспарывает взглядом. Дёргаются невольно плечи, кажется, что куртка мала, хотя может и мала, Кей сейчас выше и мощнее, чем был в его возрасте Акитеру.       Какого он вообще это делает? — раскрытый в крике рот захлёстывает воздухом, горечь продирает глотку, выжигая все внутренности обидой и злостью.       Он останавливается.       Блестит в мертвенном свете плоской луны брошенный мотоцикл.       Цукишима оборачивается через сотню шагов, он считал, и прокусывает губу. Кровь сочится солью, не перебивая горечи.       Тошнит.       Как же Кея тошнит от дурацкого позёрства и пафоса. Он сдёргивает куртку, футболку, пальцы вязнут в бинтах, так крепко намотанных Ямагучи, что теперь только ножницами или ножом, но уж никак ни слабыми пальцами, не удержавшими ни руль, ни биту, ни самого себя.       — Цукки!       Вороньим карканьем крик. Знакомый голос бьётся словно об стены, возвращаясь снова и снова, только с разных сторон и Цукишима крутит головой.       — Цукки! — раздаётся прямо за спиной, но там лишь зелёноватая дымка тумана, выглядящая совсем зловеще в свете фар.       Фары? Какие фары, если он замыкающий? Неужели банда, не дождавшись, ринулась следом?       Развевающиеся полы токко-фуку издали похожи на крылья. Цукишима надеется на галлюцинации, потому что летать мотоциклы всё-таки не могут, не в этой, по крайней мере, вселенной и не с этими законами физики.       — Цукки! Ты нашёлся! — улыбка Ямагучи просит кулака. Серьёзно, Цукишиму от неё трясёт.       — А ты чего пешком? — улыбка рыжего парня ещё хуже. Цукишима прикрывает рукой глаза, припоминая, где он бросил биту.       Король ничего не говорит и Цукишима за это даже благодарен, хотя желание вдарить по маске, закрывающей лицо до самых глаз, не отпускает.       Что-то он сегодня излишне агрессивен, кажется, что воздух пропитан запахом крови, и в отблесках света на бензобаках грезятся алые пятна, и то, что булькает во рту, тоже явно не слюна.       Ладонь сжимает пустоту, а чувствует деревянную ручку.       Кто-то сошёл с ума, но это точно не он, скорее друг, рвущий воротник плаща белесыми пальцами.       — Душно, — поясняет Ямагучи, заметив брошенный взгляд, и распахивает одежду. Бинты, стискивающие тощую грудь, не белые, в потёках чего-то бурого и дурно пахнущего.       — Вы доехали до тоннеля? — Цукишима медленно отступает, не отрывая взгляда от побледневших вмиг фигур.       Ответ тонет в дожде. Ледяные капли прошивают насквозь, растаскивая по телу оцепенение.       Шесть жёлтых фар оборачиваются выхолощенными глазами.       Цукишима кричал бы, но хруст ломаемых костей оглушает. Он бьёт с размаху, как учил брат, чувствуя тепло растекающейся крови между пальцев. Та хлюпает уже под ногами, взводя в приятную дрожь и рукоятка биты ложится как влитая.       По колену, замахнувшейся когтистой руке, ненавистной добродушной улыбке. Треск рвущихся жил. Зуд мокрых щёк. Сведённый в комок живот. Тени мельтешат яркими пятнами порванной одежды, но так и не касаются — ни разу, будто что-то удерживает их на расстоянии, и Цукишима выпрямляется, раздробив королю, держащемуся до последнего на ногах, череп.       Выбитый глаз лопает в кулаке мыльным пузырём, Цукишима вытирает руку о белоснежную ткань чужого плаща, выводя поперёк имени запавшее в память «лети».       Мотор пульсирует в унисон с сердцем — немного неровно, зато сильно и уверенно. Цукишима срывается вперёд, выжимая газ до боли в сведённой ноге. Воздух вокруг свежеет, больше не липнет затхлой плёнкой, как на том месте, где он оставил размолоченные в месиво тела непонятных тварей.       «Это не люди», — он повторяет шёпотом, ещё и ещё, пока не срывается в крик.       Крик возвращается хриплым клёкотом, следом вырисовывается тусклая прорезь рассвета. Тоннель заканчивается так же неожиданно, как и начался, но Цукишима старательно не оборачивается.       Спину вспарывает взглядом — нечеловеческим, но желания остановиться, а тем более повернуть назад, больше нет.       — Цукки! — Ямагучи, а это точно Ямагучи, кто же ещё улыбается так, что бросает в жар даже за километр, машет рукой, придерживая другой замызганный грязью мотоцикл. Вокруг шумят, как воронья стая, члены банды.       Цукишима жмёт на газ. Бита на плече совсем не давит.