Сквозь огонь

Тронный зал, как и положено, дышал холодом камня и чужой властью.  Властью, легшей на плечи того, кто уже не справлялся с ней… Белый мрамор под ногами был ровен и гладок, и круглое помещение поразило бы своими масштабами любого… Но зиявшая за пределами невысокого бордюра пропасть, и ветер, врываясь сквозь бойницы, напоминали, что город нашел свое пристанище на краю мира. Они стояли у парапета. Боромир — с выправкой, лучшей, чем у любого солдата и рыцаря, прямой как стрела, и Денэтор — высокий, бледный, точно тень своего же прошлого, а глаза его были не просто холодны; в них играла тёмная искра, говорившая об азарте человека, который нашёл новый вид игры.  Между ними возвышался трон, угрюмой каменной глыбой давивший на пространство, но куда важнее был выступ мрамора и пропасть, что простиралась внизу - за пределами тронного зала.  Денэтор говорил тихо. Слова были отточенные, как сталь ножа: не крик, но приказ. — Ты слышал? — сказал он сыну, и голос его был ровен, как будто он обсуждал детали трапезы.  — Трон. Завещание. Королева. Ха. Боромир сделал шаг вперёд, сдвинув брови.  Денэтор смотрел на сына так, как хищник смотрит на добычу, и в этом взгляде была не только жадность — в нем была убеждённость, будто он имеет право на всё, что движется и дышит в Гондоре. Денэтор повернулся к Боромиру, и длина паузы, что образовалась, была плотной, как камень, на котором он стоял. Он медленно приблизился. Почти вплотную. Руки Денэтора сжали Боромира за плечи и в одно мгновение тот оказался прижат отцом к парапету, а подбородок наследника едва не касался камня. Снизу, внизу, всё было пустотой; ветер играл его волосами и тянул ткань плаща. Лицо наместника исказилось в ярости - его приказа осмелились ослушаться… И, наклонившись над сыном, точно заставляя его смотреть в лицо бездне, Денэтор пригнулся к уху Боромира: — Слушай меня, — сказал Денэтор, и его голос не дрогнул, но в нём была та безумная твёрдость, что можно слышать в голосе тех, кто держит острие кинжала у горла жертвы; — Ты будешь делать то, что я скажу.  Ты женишься. Ты будешь править, как я велю. Имя моё — закон. Я вложил в тебя кровь и сталь; ты моё продолжение. Боромир молчал. Его губы сжались, и в них был сдержанный гнев — не такой, что рвёт горло, а тот, что делает руку твёрдой. — Отец… - хмыкнул он горько, - в дни, когда твой рассудок был светел, ты учил меня принимать решения самостоятельно. Свое решение я принял.  Лицо наместника исказилось в жуткой гримасе, отчего тот стал больше похож на порожденное тьмой Саурона создание, чем на человека. — Ты не смеешь перечить мне в моем доме! - закричал он, и ветер уносил слова его в пропасть, что зияла теперь за спиной его сына.  Охрана в растерянности жалась у входа; казалось, ссора отца и сына их вывела из колеи, и они не понимали - стоит ли остановить ее, грозит ли опасность наследнику, и не будет ли своеволие стоить им наказания от наместника?  Солдаты стыдливо прятали глаза и молчали.  — Не смеешь! - повторил тем временем Денэтор, и его голос дрожал от возмущения; - Ты немедленно пойдешь к королеве, попросишь ее руки и наговоришь то, что любят слушать женщины! - продолжал наместник, все еще ухватившись за полы плаща Боромира.  Наследник наместника лежал обездвиженнвй на каменном парапете у выступа, ведущего к пропасти. Его темные волосы развевались от ветра над несоизмеримой высотой…  Минас-Тирит был самым высоким городом Средиземья. И любой, кто нечаянно оступился бы в тронном зале, немедленно бы полетел вниз - туда, где земля слишком далеко для того, чтобы остаться живым при приземлении… — Отец. Ты хочешь напугать меня тем, чего я не боюсь благодаря женщине, которую ты хочешь сделать игрушкой в своих интригах, - сказал Боромир, поморщившись, — Наруэ спасла мою жизнь. Я обязан ей, и я никогда не отдам ее судьбу в твои руки. Запомни это, — Боромир извернулся и схватил отца за локоть крепкой хваткой. Денэтор не успел опомниться, как настала его очередь висеть над пропастью.  Теперь сын был ловчее отца. Наследник пошел наперекор приказу наместника…  Охрана все еще бездействовала, даже когда сам наместник теперь был на волоске от падения в бездну.  Их лица не выражали ничего; точно каменные статуи, они стояли у стен тронного зала. Безвольные, без права принимать свои решения, не смеющие что-либо делать без приказа… Лицо Боромира было полно жесткости и уверенности. Он, щурясь, наблюдал за тем, как отец борется со страхом, как глядит на своего сына, осмелившегося ослушаться. Ослушаться впервые за сорок зим жизни…  — Не смей приказывать мне делать то, что навредит ей. Ты столкнешься с отказом. А если посмеешь возражать… Я постараюсь сделать все, чтобы убедить совет в том, что ты потерял разум, отец. Гондор давно нуждается в смене власти. Слова Боромира, как звон наковальни, с тяжелым звоном отлетали от белого камня Минас-Тирита.  И если отец, прижав сына к пропасти, наслаждался моментом демонстрации власти… То сын, держа отца над бездной, казалось, не испытывал удовлетворения от этого. — Ты смеешь перечить? — прошипел тем временем Денэтор, и в этой реплике не было уже политической игры — была личная злоба, которая жгла сердце и внутренности наместника, точно испитое до дна вино.  — Я дам тебе право. Только одно условие — ты сделаешь так, как я приказываю. Или — покинешь город и не вернёшься. Наместник сделал неожиданно резкое движение правой рукой; в его руках оказался обнаженный кинжал, который Денэтор поднёс к горлу сына.  Боромир оскалился, но не двигался.  Он толкнул отца, но не кулаком, не с бешенством, а с такой силой решимости, что казалось — сам камень содрогается. Рука Денэтора выскользнула, кинжал выскочил и звякнул по мрамору. Но удар был ответным: ладонь Денэтора угодила в грудь Боромиру, и тот, казалось, едва удержался. Кровь блеснула на пальцах Денэтора - и растеклась водянистой дорожкой, минуя кованый перстень на указательном пальце наместника.  Он посмотрел на ладонь и рассмеялся — и металл его голоса раскатистым эхом пронесся по сводам тронного зала. Стража зашаталась. Кто-то шагнул вперёд; другой опустил руку на рукоять меча. Но ни один не решился вытащить меч из ножен первым.  — Какой пример ты подаешь, отец… Будь она свидетелем - решила бы, что дом наместника - это зверинец, - сказал наследник, словно волк, пригнувшись к земле и готовый напасть в любой момент. Боромир был белее мрамора; глаза его метали искры, но в них был и страх, и новое понимание. Он мог убить отца. Он мог, если бы захотел, сокрушить его власть и утвердить свою волю.  Но он не сделал того, что мог, и это было важнее. В один миг пространство вокруг наполнилось светом, который не жёг, а пробуждал; посох Белого мага врезался в белый камень, и голос — не крик, а распоряжение — разрезал зал. — Хватит! — произнёс он.  В жестком тоне голоса Гендальфа прозвучало то, чего Денэтор боялся больше всего — общественное порицание. Денэтор вздрогнул и отступил, словно пойманная лиса, но в его взгляде не было испуга — только горечь.  Гендальф встал между ними, словно огромная тень. Поначалу он лишь смотрел с привычным ему укором то на Боромира, то на Денэтора. Затем его глаза прошлись по лицам стражи; те опустились в покорности, словно маг правил не силой, а словом. Боромир, наконец, встал и бессильно опёрся о край парапета; — Если Гондор хочет жить — то жить ему при мне. Даже если ради этого придётся отнять власть у того, в чьих руках она сейчас. В тронном зале воцарилась тишина, которая плотным кольцом окружила присутствующих. Лишь свист ветра за его пределами нес свою песнь. — Что ж, - Гендальф задумчиво погладил белую бороду, подняв усталые серые глаза на наследника, — Игра началась по-настоящему… Ветер бросил в зал пыль и свет. На мгновение мир казался тонким стеклянным куполом над пропастью, готовой поглотить того, кто оступится…