Сквозь огонь

Я проснулась от света, пробившегося сквозь узкое окно, и от тяжести его руки, всё ещё лежавшей на моей талии. Его дыхание касалось моей кожи, тёплое и ровное, будто весь мир с его тревогами остался по ту сторону этой постели.  Стоило мне повернуться, как он открыл глаза — усталые, с тем самым золотистым отблеском, в котором всегда таилась искра упрямства. — Ты не жалеешь? — спросил он почти шёпотом, глядя прямо в мои глаза, как будто боялся услышать ответ. — О чём? — я улыбнулась.  — О том, что впервые за долгое время проснулась не в одиночестве? Не забывай, наследник - мои зимы длиннее твоих. Его губы растянулись в улыбке, в которой отчего-то было больше печали, чем радости. — А я всё гадал, где ты научилась тому, что делала со мной этой ночью… — он ухмыльнулся, — и кажется, мне придётся пересмотреть все свои прежние суждения о женщинах. Я рассмеялась.  Его прикосновения к моему телу позволяли мне ощущать себя живой… Словно и не было тех лет, что я скиталась по этой земле, не имея дома, не чувствуя нигде себя - «своей». — Моя королева, - прошептал он, и его голос, низкий и бархатистый, сорвался на ласке, - признаюсь, я готов продолжить обучение… Я взглянула на него и невольно улыбнулась. Его слова звенели в моей голове, как холодный ветер, напоминающий, что время для нас течёт по-разному — но в этот момент оно остановилось. Внезапно его лицо переменилось. Он выпрямился, и, обхватив меня в объятия крепкими руками, прошептал: — Весь город будет говорить.  Для них это не просто чувства и не просто близость. Это вызов. Мой отец… Он не спустит это нам с рук. — Пусть говорят, — ответила я, чуть приподнявшись и коснувшись его лица. — Если ты воистину выбрал меня, слова других не имеют власти. Поднеся к своему рту указательный палец, он поцеловал его, и затем аккуратно коснулся моих губ.  Точно также, как уже делал прежде.  Тогда, перед сражением… — Я докажу им всем, — произнёс он твёрже, чем прежде, — что мои чувства к тебе - не только страсть. Я сам предложу договор. Чтобы они знали: я не пленник твоих чар, а мужчина, который сделал свой выбор. Я почувствовала, как в груди защемило. Ведь договор — это не только доказательство, но и кандалы. — Ты предлагаешь мне свободу в браке? - сорвалось с моих губ. Боромир продолжил: — Ты сохранишь свою независимость. Всё твоё наследие, всё, что связано с твоей историей, — твоё. Я не претендую ни на что, кроме твоего доверия. Разве можно запереть бурю? Я достаточно глуп, чтобы любить тебя, но не настолько глуп, чтобы думать, будто смогу держать тебя в клетке. «Разве можно запереть бурю?» — повторила я про себя, и сердце дрогнуло.  Он видит меня такой, какая я есть.  Не пытается приручить, не хочет сделать меня своей тенью.  Сколько раз мне говорили: «Ты слишком сильна, слишком чужда, слишком глупа, слишком независима»?  А он… он принимает меня. Зная, кто я и зная, на что я способна. Я ощутила странное облегчение и одновременно тревогу:  «Любить его… это опасно. Но не потому что он хочет меня удержать, — наоборот, потому что он даёт мне свободу. Ему не нужна моя сила, мой ум, моя воля, — и он не пытается меня сломать ради своих амбиций, как они…  Они… В памяти пронеслись обрывки из прошлого.  Торин.  Теперь я понимала - для меня брак с ним был прежде всего средством выживания. Я слишком привыкла к нему, я была слишком молода, чтобы понять истинный смысл его поступков. Если бы Торин по-настоящему любил меня, разве он оставил бы меня и ушёл в Морию?  Теперь я понимаю: тогда я не могла различить любовь и зависимость, страх и привязанность. Я была пленницей своих собственных иллюзий, слишком доверчивой и наивной. Нарисовав в своем сознании картинку, далекую от реальности, я сама оказалась подневольной своим желаниям… Тем не менее, Торин сделал все, чтобы я была благодарна ему…  И как это похоже на его истинную натуру: напомнить о себе внезапно, заставить меня помнить его вечно благодаря его решению. Трандуил.  С ним всё иначе.  Он никогда не говорил открыто о своих чувствах, и всё же я не могла забыть его взгляд — тот взгляд, что на протяжении недель терзал меня и будоражил одновременно.  С ним было связано слишком многое, чтобы в его присутствии я теряла всю свою смелость.  И его поступки порождали слишком много вопросов.  Почему тогда, в Лихолесье, будучи моим пленителем, он позволил нам сбежать?  Почему отпустил меня на битву в Рохане, хотя изначально был против этого поступка?  Его мотивы остаются для меня загадкой, и эта неопределённость порой тянула меня к нему сильнее любых слов. Но теперь я понимаю, что жить в ожидании того, чего никогда не понять, — значит отдавать часть себя безвозвратно. Боромир же...  С ним всё просто. Его чувства читаются в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом поступке. И я понимаю, что меня влечёт к нему непреодолимой силой. Его честность, откровенность и желание доверять делают этот путь естественным и понятным. С ним я могу быть собой. Я могу быть сильной, независимой и одновременно поддаваться желанию, не теряя своей власти над собой. Каждое его слово отзывалось во мне — словно ветер, который обдувает лицо после долгого заточения.  И, к моему удивлению, это желание быть рядом не сковывало меня — оно открывало новые горизонты, новые возможности. «Он первый мужчина, который не пытается меня удержать и запрятать в клетку… Именно поэтому я могу позволить себе доверять ему», — думала я. Его честность, его готовность видеть меня такой, какая я есть, тронули меня глубже, чем слова, ласки или прикосновения. Он обнял меня крепче.  — Но сперва… — его голос снова стал мягким, почти сонным, — сперва я хочу запомнить это утро. *** Однако мир не позволил нам продлить минуты слабости, охватившей нас.  Уже к полудню весть о том, что я осталась в его покоях, разнеслась по всем этажам Минас-Тирита. Слуги шептались, стража отворачивалась, но взглядов не скрывал никто.  Мы спускались вниз, и каждый шаг отдавался эхом: не поступь влюблённых, а вызов устоям. В тронном зале нас ждал и Гендальф; маг стоял среди охраны и советников, и даже в его взгляде я уловила укор… Даже он был шокирован моим выбором.  Что ж. Пусть это будет месть за годы манипуляции моими решениями… В тронном зале было холодно, словно в склепе. Денэтор сидел на высоком кресле, руки его вцепились в подлокотники, и казалось, ещё миг — и они раскрошатся под его пальцами. Лицо наместника было бледно, глаза — горели не от гнева, а от безысходности. — Позор, — прохрипел он, едва мы вошли.  — Ты выставил себя и свой род на посмешище. Женщина, что должна была стать союзницей, — и ты сделал её своей… прихотью. Боромир шагнул вперёд, не отпуская моей руки. Его голос звучал твёрдо: — Нет, отец. Не прихотью. Я выбрал её. И если Гондор желает видеть в этом лишь слабость, то я покажу силу. Мы заключим союз открыто, с договором, чтобы никто не мог сказать, будто я пленник её чар. Денэтор вскинулся, будто ужаленный. — Союз?! Ты смеешь говорить мне о союзе, когда разрушил всё, что мы строили? Ты — мой сын, но с этой минуты… — его голос дрогнул, — с этой минуты ты сам себе господин. Я ощутила, как пальцы Боромира сжали мою руку сильнее — не столько для поддержки, сколько для того, чтобы самому не отступить. И в этот миг я поняла: наш вызов был не только страстью.  Мы в самом деле пошли против воли его отца, против города, против всего Гондора. Глаза наместника горели — не гневом, а той особой смесью презрения и страха, что рождается в сердце властителя, чьё влияние начинают оспаривать. — Позор… — произнёс вновь он, глухо и тяжело, будто выдыхал яд.  — Чужеземка соблазнила моего сына. Я резко подняла голову и шагнула вперёд, не отпуская ладони Боромира. — Чужеземка? — мой голос зазвенел в тишине.  — Право, милорд, ещё недавно вы совсем иначе разговаривали со мной. Но прошу вас при свидетелях — не забывайте, с кем имеете дело. Вы обращаетесь к королеве. Королеве, силы которой хватит, чтобы обратить её против вас, если вы осмелитесь забыть честь. Денэтор перекосился и со злостью сплюнул в сторону: — Ведьма. — Так меня уже называли, — холодно ответила я, выдерживая его взгляд.  — И чтобы отринуть все ваши подозрения и грязные обвинения в похоти, которая, в сущности, есть обычное проявление человеческих чувств… — Не только ведьма, но и шлюха, — почти шепотом, но так, чтобы слышал весь зал, процедил наместник. Гендальф поморщился, но молчал. Я шагнула ближе, и мой голос стал тише, но от этого ещё острее: — Не забывайтесь, милорд. За такое оскорбление я могу объявить вам войну. Но я пришла не для этого. Я обернулась к Боромиру, и весь зал словно застыл в ожидании. — Боромир, — сказала я, глядя прямо в глаза наследнику, — согласишься ли ты идти со мной рука об руку под венец? В тот миг тишина обрушилась на всех, будто само время остановилось. Впервые за всю историю Средиземья женщина осмелилась сделать то, что считалось уделом мужчин.