Любовь - Тайна Мунакра

      Я опомнилась быстрее всех и направилась к выходу. Сказать «направилась» было бы несколько неправильно, я полетела к выходу. Вскоре я почувствовала небольшую тряску у себя под ногами, мальчики сильно топали. Я, до сих пор босиком, вскочила на Атласа. Конь поднялся на дыбы и понёсся галопом, слава Всевышнему, в нужном мне направлении. Ребята не отставали от меня на протяжении всего пути. Не прошло и десяти минут, а мы уже прискакали, только вот у ворот никого не было, вокруг было пусто, вообще никого. Замок как будто бы уснул. Мы спрыгнули с коней, кое-как набросили уздечки на забор и побежали наверх. Бал, видимо, перенесли на завтра, повсюду кружили почтовые голуби.       Из парадного входа доносились самые ужасные звуки: лязг ножей и истошные крики. Этих звуков я давно не слышала, в Лондоне в последнее время было тихо, такого там не происходило уже лет десять. В единственном воспоминании о маме был звук скрещённых шпаг и последние вздохи. Слёзы стояли у меня в глазах, я держалась, но знала, что скоро заплачу. Мы всей толпой аккуратно пробрались внутрь замка, в столовую мы не пошли, и так было понятно, что там резня.       Надо было действовать быстро, мы пробежали до третьего этажа в надежде на то, что возле двери, ведущей в комнату с моей семьёй, никого не будет, но Дюлак — не дурак, он выставил четверых на стражу и, видимо, сделал это в надежде поймать нас. Но если у него есть возможность отдать четверых стеречь одни двери, значит, людей у него более чем достаточно. Я и Робин переглянулись, знаете, как бывает при абсолютно одинаковых мыслях, мы просто кивнули друг другу. А уже в следующую минуту события стали разворачиваться стремительно, ребята подскочили к страже со спины, и все разом обезвредили их, ударив каждого по шее, я тем временем выхватила у одного из руки ключ, затем, подскочив к двери, в мгновение ока распахнула её и увидела своих барахтающихся на полу родственников. Они подняли на меня глаза и улыбнулись. К моему удивлению, Бенджамин был в сознании, хотя чему тут удивляться, всё может произойти в этой забытой Богом долине.       Знаете, со мной много чего происходило в жизни, но такого ещё не было, да и не будет, наверно. Ничто не повторяется дважды, особенно не повторяется то, что было в детстве. Знаете, что такое подросток? Это когда у тебя в голове мысли и желания взрослого человека, а смотришь на всё детскими глазами. Ещё осталась эта чистота, искренность, где бы она не проявлялась, удивление это или обида, взрослые умеют это скрывать, надевать маски, а подросток — нет. Подросток — это мостик, на котором ты стоишь, смотришь в детство, но знаешь, что пойдёшь в юность, и никогда больше не сможешь показать явную силу своих эмоций, хотя кто знает, может, мне повезёт, и я не стану такой же замкнутой, как остальные. Остальные — это моя семья, все они многое пережили, только горький опыт учит надевать маски безразличия. Когда я сюда приехала, они все были ненастоящими, даже Лавдей улыбалась мне с фальшью. Они были холодными, серыми, как пыльные стены в Мунакре, пыль — она, по сути, просто пыль, и всё. Она имеет место быть, но как только её становится слишком много, появляется кто-то, чтобы её стереть, и этим кем-то была я. Проклятье было тряпкой, моя смелость — водой, а все остальные — воском, чтобы больше не оседала. А то, что происходит сейчас, пока не имеет названия, назвать можно только в конце, на середине трудно понять, о чём текст. Так и сейчас, пока можно пользоваться официальными выражениями, которые выскакивают сплошь и рядом... так вот, всё это месиво из непонятных отрывков называется междоусобной войной. И никому через поколение не будет дела до того, сколько людей пострадало, настолько сухо это звучит, но пока эмоциям нельзя давать слово, иначе ревели бы тут все в три ручья.       Я отвлеклась от своих мыслей, когда ребята начали резать верёвки, а я, не спеша, начала затаскивать полуживых соратников Дюлака. Если вы думаете, что мне было тяжело, то вы ошибаетесь, они все были довольно-таки щуплыми молодыми людьми, мы в четыре руки с Робином перевязали всех разом, стянули с них сапоги, отобрали ножи, в общем, лишили их возможности выбраться. Мисс Хелиотроп и Мармадьюка мы намеренно оставили вместе с ними «сторожить», а на самом деле просто убрали мешающих своим суетным волнением нам же и нашей победе.       Мы спешили в столовую, в самую гущу событий. По дороге попадались приверженцы «другой» стороны, но мы быстро с ними расправлялись, тут уж ребята на вражескую кровь не скупились, потому что это были их бывшие друзья, которые их предали, а предательство не прощается. Мы успели вовремя, Дюлак проигрывал, но и «наших» было не так то много. Мы немного им помогли, тем самым расчистив себе дорогу к Дюлаку, который дрался с отцом клана де Нуар.       Я поразилась выносливости этого человека, который уже полдня дерётся. Знаете, не каждый на такое способен, он при этом был ещё и ранен, обе руки были порезаны достаточно глубоко. Дюлак знал, куда целиться, вены были вскрыты. Знаете, что такое вены? Правильно, по ним течёт кровь с кислородом или углекислым газом, если вовремя не остановить кровотечение, то это может привести к ампутации, в данном случае — руки.       Наша шайка застала Дюлака в почти критическом положении, отец Робина уже собирался перерезать ему горло, а тут мы.       — Папа... — Робин опешил, видимо, большое количество крови сыграло свою роль. Старший член семейства де Нуаров не стал больше медлить, голова врага безжизненно опрокинулась на грудь. Он был сильным врагом, знаете, сильным, но глупым. Причину, по которой всё это началось, мы уже никогда не узнаем, но лучше уж вот такое неведение без угрозы для жизни, чем всезнание на волоске от смерти.       Прибежали мисс Хелиотроп и Мармадьюк, впрочем, моя гувернантка долго на ногах не простояла, а все остальные стояли в ступоре. Я оторвала кусок от скатерти и перевязала руки отца Робина чуть ниже плеча. Война прекратилась. Как только погибал предводитель, погибало и войско, а в данном случае всё нужно воспринимать в буквальном смысле — никого, кроме тех, кого мы заперли наверху, не осталось в живых. Это было ужасно, я только сейчас заметила, что по щиколотку в крови, да и не только ноги были красного цвета. Во всей столовой стоял запах крови, вы ведь представляете, как она пахнет? Я всматривалась в своё отражение на поверхности алого-алого полотна, в эту кровь, вроде бы, жизненно необходимую... Слёзы капали у меня из глаз, но я не плакала, это было безвольно и неосознанно. Я не видела никого, в столовой были только я и смерть, всё было ею пропитано, всё ею дышало.       — Мармадьюк, — я сказала это ровным, спокойным, чётким голосом, — мне нужно несколько конских волос, много тряпок и две плошки в водой, — повар коротко кивнул и в то же мгновение исчез. Я очнулась, слёзы перестали капать у меня из глаз — я понимала, что пора действовать. Если это была столовая, значит, где-то здесь должен быть столик или тумбочка с напитками. Вскоре я его обнаружила и подошла к нему. На мои манипуляции никто не обращал внимание. Я подошла к отцу Робина, которого кто-то уже усадил в кресло, в руке у меня была бутылка чего-то крепкого. Я поставила её на стол рядом с ним и подошла к охающей мисс Хелиотроп. У неё в сумочке всегда лежало вышивание, пусть это выглядело очень неприлично, плевала я на этикет, я вытащила ткань, заправленную в пяльцы, выдернула иголку из ниток и приколола её себе на рубашку — чтобы не потерять.       Повар появился рядом со мной в ту же секунду.       — Спасибо, — сказала я с той же интонацией, что и прежде.       — А зачем вам это? — Мармадьюк тоже говорил это как-то отстранённо. Я не стала отвечать, а просто подошла к де Нуару-старшему, взяла со стола бутылку и сунула её ему:       — Пейте залпом, — мужчина поднял на меня глаза, а я кивнула в знак того, что я ещё не совсем сошла с ума. Он пил, пока не закончился воздух в лёгких, или до того момента, когда ему начало сильно жечь горло.       — Принцесса, — обратился ко мне повар, — я послал за врачом...       — Нам некогда его ждать, он может умереть от потери крови, — я с выражением посмотрела на своего помощника, он с чувством вины отвёл взгляд и уставился в пол.       Я взяла тряпку, окунула её в холодную воду. Моя рука потянулась к ране, она уже почти не кровоточила, но я знала, что как только я развяжу перевязки на предплечьях, кровь потечёт с новой силой. Но и медлить нельзя, иначе у де Нуара откажут руки и придётся их ампутировать, чего я допустить ни в коем случае не собиралась.       — Что ты собираешься делать? — еле ворочая языком, спросил меня пострадавший в бою. Видимо, алкоголь сделал своё дело.       — Допили?       — Нет.       — Вот допьёте, тогда и будем разговаривать! — я сказала это в форме приказа, и он послушался. Я тем временем промыла рану, максимально раскрыв её края, пробираясь к самой плоти. Жутко, жутко страшно, жутко неприятно, но мне надо это сделать. Я вытащила иголку из рубашки, взяла белый конский волос и вдела его в иголку. Мой будущий свёкор уснул от переизбытка в крови алкоголя. Он так и не допил бутылку, я вылила чуть-чуть себе на руки, ему на рану и обработала импровизированные нитки. Что я собиралась делать, все уже догадались. Лавдей рыдала Робину в плечо, а он осторожно обнимал её обеими руками, прижимая к себе. С другой стороны, положа руки ей на плечи, стоял Бенджамин, но смотрел при этом на меня. Я, не понимая, что означает этот взгляд, перевела свои мысли на своего подопечного. Крепко сжимая иголку в трясущихся руках, я приблизилась к самому неприятному моменту во всей операции. Я искренне надеюсь, что ему не больно. Я проткнула кожу иглой, чувствуя, как она рвётся, словно бы хрустит. Потом я протянула волос к противоположной стороне раны и сверху вниз вонзила туда иголку, затем я начала повторять эту операцию, до тех пор, пока не дошла до конца волоса. Пришло время первой затяжки. Как же это, наверное, ужасно, ощущать в своей руке что-то постороннее, маленькое, но причиняющее столько боли, именно режущей, как бывает, когда порежешься страничкой от книги. Каких усилий, чисто психологических, мне это стоило, пожалуй, говорить не буду. Я взяла следующий волос, а когда он кончился, взяла ещё один. На первой руке — всё. Я развязала жгут, и кровь больше не потекла наружу, она продолжала литься под кожу, но, с другой стороны, де Нуар отделался синяком — согласитесь, это лучше. Чёрт! У него ведь две руки, придётся зашивать ещё одну. Как и в прошлый раз, я обмакнула иглу в оставшийся спирт, брызнула жидкость на конские волосы и на левую руку будущего родственника, ещё немного я вылила себе на руки. Как и в прошлый раз, я зашила руку и развязала жгут.       Не успела я даже встать, как в комнату вбежал доктор, я немного отодвинулась в сторону. Мужчина осмотрел правую, затем левую руку, посмотрел на меня, потом опять на руки, потом опять на меня.       — Ты зашивала? — в конце концов спросил он.       — Я. — Это звучало твёрдо, чётко и уверенно.       — Молодец, что не стала меня ждать, — все взрослые шумно выдохнули в знак облегчения, а Лавдей кинулась ко мне обниматься.       — Аккуратно, я вся в крови... — но моей «сестре» было всё равно, она всё повторяла, благо шёпотом «спасибо», а я отвечала «не за что». Доктор тем временем продолжал осматривать отца Лавдей.       — А почему он спит? — он обращался явно ко мне, я и ответила:       — А после литра спирта мало кто не уснёт, — все засмеялись, все без исключения: выжившие после сражения, раненые, шайка Робина, сам Робин, Бенджамин, Лавдей, доктор, мисс Хелиотроп, Мармадьюк — да все... Если бы Рольв умел смеяться, то и он бы хохотал, но он не умеет.       — А чего это вы все? — мы таки разбудили де Нуара.       — Да, собственно, ничего, — ответил Бенджамин, — просто всё кончилось, и снова кончилось хорошо, вот и смеёмся. Ребятки, не волнуемся, будет ещё главы две, это не конец :з, а всего лишь КОНЕЦ ДЕСЯТОЙ ГЛАВЫ.