Любовь - Тайна Мунакра

      Часы показывали десять минут одиннадцатого. По-хорошему, надо бы уже начать одеваться, но очень не хотелось. Меня весьма утомляли слои юбок, без которых платье не будет смотреться, а чтобы их одеть, нужно много времени, вот и мучайся. Никогда во мне не кипело столько эмоций сразу. Во-первых, мне было грустно. Мама, сестра, отец... Мне всегда было грустно, но в тишине, наедине с собственными мыслями, грусть ощущается ещё сильнее. Немного утешало лишь то, что мои родные люди не лишились отца. Во-вторых, я испытывала счастье за них. В конце концов, это же великое чудо, человек остался жив! Но мне ведь грустно... В-третьих, я изнемогала от любопытства. Ну... бал и всё, что с ним связано... Правую руку отдала бы, лишь бы узнать, как всё пройдёт, но в будущее не заглянешь. И, в-четвёртых, мне жутко скучно, а единственное занятие на ближайший час — это натягивание на себя разнообразного тряпья. И от этого становилось ещё ужаснее. И что, спрашивается, делать? Иногда ответ прост, как ясный день — вешаться, но из-за бала я не могу. Да и не полезу я в петлю!       — Мария, ты не спишь? — Лавдей почему-то проснулась.       — Вроде бы не сплю, — мы улыбнулись друг другу. — Ты чего проснулась? Поспи ещё.       — Нет, всё, я выспалась. Ну? Ты почему ещё в штанах? — моя тётя, как самая бодрая в мире кошка, начала бегать по комнате, собирая с пола вещи, которые упали со своих мест из-за ветра. Комната проснулась вместе с ней, ожила, очнулась, скинула с себя тяжелые оковы ночи в самый разгар последней. Лавдей зажгла ещё одну свечу, и стало немного светлее, чем в сумерки. Этого хватало.       — Лавдей, если бы я была в платье, претензий бы не было?       — Претензии всё равно были бы, надо начинать одеваться, а то не успеем.       — Ну ладно, только половину этих подъюбников я не одену!       — А надо бы! — несмотря на резкость слов, разговаривали мы вполголоса. Это не было конфликтной ситуацией, я просто уговаривала её таким способом, но, видимо, у меня не выйдет. Тем временем я уже натягивала на себя панталоны, да и моя тетя, будущая, правда, тоже начала собираться. Мы продолжали о чём-то мирно болтать, и я невольно посмотрела на часы, немного мешавшие этому. Они показывали десять минут одиннадцатого.       Несмотря на муторную работу, время пролетело незаметно. Часовая стрелка, указывающая точно на одиннадцать, свидетельствовала о том, что две девушки убили целый час времени на одно только платье. Осталось «пригладить волосы и прицепить к ним бантик», как выразилась уже порядком вымотанная Лавдей. Как мне стало известно, она ненавидит делать себе причёски, но положение обязывает. Я, набравшись смелости, взяла щётку и подошла к своей измученной коллеге. Нет, она не дёргалась и даже не морщилась, она не издавала никаких звуков. Даже если ей и было больно, мне об этом неизвестно. Настала моя очередь терпеть, и я, невзирая на злобную ухмылку Лавдей, села на стул перед трюмо. Ничего нового колдующая над причёской изобретать не стала, типичная греческая, и, хоть ты тресни, за неё осуждать не станут, классика в этом случае выигрывает. Она подобрала мне туфельки, немного потёртые, но до ужаса удобные, несмотря на приличный каблук.       Было немного дико не спать в такую темень. Ночь вообще у меня никогда не была временем для прогулок, но ночной бал сейчас как никогда кстати. Я выспалась, отдохнула. Нога болела, но терпеть я умею, и это не остановило меня.       — Давай повторим пару танцев, пока есть время, а то я жутко волнуюсь. Заодно научусь двигаться в этих туфлях, — я старалась не наглеть и предоставить Лавдей хоть какой-то шанс мне отказать, но, видимо, мои доводы были железными, она согласилась. Да, некрасиво с моей стороны заставлять её что-либо делать, тем более ради меня, но, опять же, положение обязывает. Мы танцевали следующие полчаса, разговаривая и смеясь.       — Мария, всё-таки спасибо тебе за всё, ты опять спасла нас, вернее, ты спасла моего отца, а он ведь пытался тебя убить и...       — Лавдей, я бы даже будучи при смерти не позволила бы вам с Робином потерять отца. Каким бы плохим или хорошим он ни был, ты не представляешь, какую поддержку ты теряешь. Я своего и не видела почти, а после его гибели как будто стерженёк из меня вытащили. У тебя с отцом тоже не всё в порядке было, цени то, что у тебя есть, ладно? Я спасла его только для того, чтобы он был рядом и в срок ушёл, а не так, да ещё и из-за ерунды, — вот тут мы обе не выдержали и долго ещё стояли, всхлипывая. — Прости, но ты вынудила меня сказать это. Я действительно не хотела говорить.       — А что ещё ты не хотела говорить?       — Много на самом деле. И ты ни за что мне не поверишь, — она с укором на меня посмотрела. Я отрицательно покачала головой, давая этим понять, что даже самые сильные уговоры и убеждения не вырвут из меня этого.       Мы были абсолютно готовы к балу, Лавдей оставалось только натянуть перчатки и всё! Помните, как мы спускались по лестнице в Мунакре на совместный ужин? Так вот, это были самые что ни на есть цветочки! Я очень волновалась из-за всего, что могло и не могло произойти, я просто нервничала, и всё. Я в последний раз глянула на себя в зеркало и увидела в отражении абсолютную красавицу. Открытая вытянутая шея, ровные плечи, от них уходило и струилось вниз платье, я так и не поняла, каков был его цвет, ясно одно — что-то жемчужное (то ли цвета кофе с молоком), но без перламутра. Очень странный цвет. К причёске не придраться, а больше мне ничего не надо. К каблукам я привыкла, и они не были мне помехой. Лавдей тоже вертелась возле зеркала, явно довольная собой. Она действительно выглядела хорошо, платье выгодно подчёркивало фигуру, но это не выглядело вызывающе. Юбка со шлейфом струилась и как будто бы делала её выше. Лавдей была в цветах, живая и счастливая. Я никогда не видела её такой, казалось, она даже и не переживает ни о чём, поистине детская безмятежность сияла на лице Лавдей.       — Ну? Мария, ты готова?       — Да! Нет...       — Пойдём, надеюсь, ни одна из нас не упадёт в обморок, пока будем спускаться! — и она потянула меня через дверной проём в тёмный коридорчик с большим окном, освещаемый одной только луной, убывающей, правда, но всё же. Прошло немного времени с момента спасения долины, а для меня это всегда будет как вчера. Море блестело в окнах, которые проносились передо мной. Я не успевала толком сосредоточиться ни на одной мысли, потому что мы с Лавдей почти бежали вниз, мы ведь опаздывали. Бал открывать будут две пары, мисс Хелиотроп и Догвуд наотрез отказались. Ещё пару лестниц мы практически пролетели и перед последней остановились, чтобы отдышаться. Полы у де Нуаров были деревянными, и наш топот был не слышен. Внизу стоял гул — это прибыли гости и обсуждали предстоящий бал. О помолвках никто никого не предупреждал. Робин, к моему удивлению, предложения мне так и не сделал, значит, будет объявляться только одна свадьба. Мы должны были спуститься, как только все гости пройдут в Большой зал. Мы выглядывали из-за колонн с неприкрытым любопытством. Я увидела многих красивых дам в возрасте, сопровождающих ветреных девушек, которые были немного старше меня. Было много ровесниц Лавдей, я узнавала лица из округи Мунакра, видимо, приглашения рассылались абсолютно всем. Я увидела команду Робина, имена членов которой я так и не узнала. Они стояли возле него, оживлённо беседуя, смеясь и хлопая его по плечу. Где-то рядышком был слышен бас де Нуара-старшего и баритон Бенджамина, мы их, к огромному сожалению, не могли увидеть. Последние гости вошли, время выходить. На этот раз мы решили выйти с небольшим промежутком во времени, но вместе. Я пошла первой, а следом Лавдей. Все обернулись в нашу сторону, все обратили внимание, вернее, все наши. Гости не могли нас видеть — двери в зал были плотно закрыты. Сквозь гул была слышна лёгкая музыка, через пять минут две пары с гордостью будут открывать бал. Возвращаясь к взглядам в нашу сторону, можно отметить отвисшие челюсти команды Робина, как, впрочем, и его самого, удивлённого до глубины души Бенджамина и его собеседника, по совместительству — отца Лавдей. Мы остановились на последней ступеньке и начали ждать своих одеревеневших кавалеров. В общем-то они все пять минут так и простояли и пришли в себя, только когда услышали первые ноты «Ночного вальса» — первого танца во всей долине, который не танцевали вот уже триста пятьдесят четыре года.       Ответственность на мне лежала великая, и я не буду перечислять всё то, чего я так боюсь. Робин взял мою руку и повёл за собой ко входу. Строгий костюм ему не пошёл бы ни за что, и он правильно сделал, что не стал закрывать шею. Вообще, Робин не может быть полностью однозначным, особенно, если дело касается серьёзных вещей. Ну и Бог с ним, всё равно главное, что он рядом, и он живой, и не одна я его вижу... Вот только слёз мне сейчас действительно не хватало! Я не плачу, я улыбаюсь ему в ответ и сжимаю сильнее его руку. Улыбки становятся шире, а двери с шумом открываются перед нами. Все замолчали, замерли в ожидании, казалось, слышно даже, как бьётся чьё-то отчаянное сердце, но кроме меня этого никто не понял. Только оркестр может нарушить тишину, и никто больше. КОНЕЦ ТРИНАДЦАТОЙ ГЛАВЫ.