Он

      Только я знаю, как ужасны, на самом деле, были годы в детдоме для Харви. Каким бы позитивным и независимым он не пытался казаться, его очень удручало, что у него никогда не будет семьи. Помню, нас примерно раз в месяц водили гулять в городской парк. Мы ненавидели ходить туда в выходные, когда в парке было много детей со своими родителями. Тогда мы просто забивались все вместе в дальний угол и играли в полной тишине. Нам было больно видеть счастливые семьи. Наши воспитатели этого, видимо, не понимали. Но ещё хуже было наблюдать, как дети не слушаются родителей. С одним таким мальчиком Харви однажды и подрался. А дело было так…       Нам было по восемь лет. Нас привели в парк в воскресенье, и наши расстроенные товарищи по обычаю отдалились от всех. К тому времени мы с Харви окончательно сдружились и уже уверенно называли себя братьями. Поэтому мы пошли посидеть под нашим деревом, присвоенным на такие случаи уже много лет назад. Я помню, как Харви тогда спросил меня, наблюдая за очередным радостным ребёнком, евшим мороженое со своим отцом: — Джес? — позвал он меня. — Мм? — я прикрыл глаза и грелся в лучах майского солнца, мне было слишком лень открывать рот и отзываться. — Что будет если… — Харви запнулся, — если заберут только одного из нас?       Я открыл глаза, сел и посмотрел на него. Я и сам часто думал об этом и поэтому точно знал, как поступил бы я. — Я бы никогда не пошёл с этими людьми, если бы они отказались взять и тебя тоже, — совершенно серьёзно произнёс я.       Мой друг оценивающе посмотрел на меня и кивнул: — Я бы тоже, брат.       Да, мы точно были братьями.       Вдруг со стороны детской площадки раздался истошный крик, заставивший всех прерваться в своих занятиях и повернуться в ту сторону: — Я хочу этот самокат! Дай мне его! Дай-дай-дай!       Кричал упитанный пацан нашего возраста, его лицо, измазанное мороженым, покраснело, толстым пальцем он указывал на напуганную девочку с самокатом. Женщина, к которой он обращался, попыталась успокоить его и объяснить, что игрушка не его, и она позже купит ему такой же. Но её сын даже не думал униматься. — Я хочу сейчас! Хочу! — продолжал он. — Нет, — строго отказала ему мать.       Жирдяй опешил от такой резкости. Но долго его замешательство не продлилось, и спустя мгновение он упал на землю и заорал громче прежнего: — Ненавижу тебя! Я тебя ненавижу! Я не хочу, чтобы ты была моей матерью!       Женщина покраснела и, клянусь, от стыда была готова провалиться сквозь землю. Харви тут же сорвался с места. Я не успел даже сказать ему ничего, поэтому мне оставалось только побежать за ним.       Догнал я его уже возле пацана, который, заметив, что к нему кто-то подошёл, поднялся. Презрительно посмотрел на Харви и бросил с вызовом: — А ты кто такой? — Извинись перед своей мамой, — с расстановкой проговорил мой друг, проигнорировав его вопрос.       Жирдяй был раза в два больше худощавого детдомовского мальчишки. Но Харви это не останавливало. — Не хочу, — мерзко произнёс пацан.       В следующее мгновение кулак Харви встретился с носом пацана, тот не растерялся и повалил моего друга на землю, завязалась потасовка. Испугавшись, что Харви сейчас раздавят, я принялся сплотить кулаками со спине этого сумоиста. Ему это, определённо, не понравилось, поэтому бросив Харви, он схватил меня за горло, прижал к земле и принялся душить. Я отбивался, пытался кричать, но выходил только слабый хрип. Я задыхался, глаза застилал слёзы, сквозь какую-то пелену я слышал крики своего друга. И, казалось бы, спустя целую вечность, появился наш учитель, мистер Найджелс, следивший сегодня за нами. Он растащил нас, я сел и, пытаясь отдышаться, закашлялся. Меня вырвало. Как только я снова смог воспринимать мир, я увидел сидящих перед собой обеспокоенных Найджелса и своего друга. На Харви лица не было, за него говорил только его сожалеющий испуганный взгляд.       Дальше для меня всё было, как в тумане. Убедившись, что я в порядке, мистер Найджелс отправил нас к остальным. Оттуда мы наблюдали его ругань с матерью жирдяя, неожиданно вставшей на защиту сына. Потом нас повели домой. На ужин мы с Харви не пошли. Но буквально за полчаса до отбоя о проишествии узнала директрисса и вызвала нас к тебе. Разборки продолжались до глубокой ночи. Если честно, я не помню, о чём нам говорили, но в память очень сильно врезалась одна фраза… — Такие, как вы никому не нравятся. Таких не забирают.       Таким образом был подведён итог собранию. Всю ночь я слышал всхлипы Харви.       И эту фразу я помню по сей день. До самых восемнадцати лет она убивала надежду во мне. И она оказаась правдивой.       Наверное, тогда я и разочаровался в себе окончательно.