Слёзы Лимба: Книга третья

Январь, 1928 год

«Ибо живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению».

— Книга Екклесиаста, 9:5

— Этот звонок… он был последним от нее? — голос Ронни, казалось, продрался сквозь слой табачного дыма и дешевого виски. Прокуренная хрипота съела все интонации, оставив лишь безжизненный гравийный скрежет. Понять, что на самом деле творилось в душе у этого черного парня, было невозможно. Себастьян плотнее прижал к уху ледяную эбонитовую трубку. Холод телефонной будки на углу промозглой улочки пробирал до костей. — Последний раз она выходила на связь в декабре, перед самым Рождеством. И всё. Словно в воду канула, — он шумно втянул носом стылый воздух. Морозный металл трубки, казалось, впивался в кожу. — Голос у нее был встревоженный. Все говорила об исчезновении дочери… хотела встретиться. Но не назвала ни времени, ни места. Сказала лишь, что это небезопасно по телефону. Я сунулся в участок, думал, найду ее там. Пусто. Позже подъехал к ее дому — заперто, окна темные. Решил, что ты развеешь мои страхи, Ронни. Но, как видишь, этот треклятый коммутатор соединил меня с тобой только сейчас. Прошло больше двух недель. Уже январь на дворе. На том конце провода послышался сухой кашель и чирканье спички. — Нас откомандировали в Дублин, — прохрипел Ронни после затяжки. — Согнали, как стадо на бойню, разбираться с ирландскими сепаратистами. Гнилое место, доложу я тебе… Но я рад, что ты позвонил. А то я уж думал, один я тут с ума схожу, не зная, где моя сестра. Я ведь кого только не тряс — все молчат, будто им языки вырвали. Но знаешь… я гоню от себя дурные мысли. Она всегда знала, что делает. Она коп. У нее в сумочке всегда лежит ее верный «Веблей», и она не тот человек, что даст себя в обиду. Я на это чертовски надеюсь. Но будет лучше, если ты все-таки найдешь ее, Себастьян. И за судьбу малявки тоже тревожно. Нравилась мне девчонка. Хоть и ревела постоянно. Племяшка все-таки. — Ты уверен, что в доме не было ничего, что могло бы подсказать, куда она направилась? Записки? Билеты? — Пусто, как в церковной мышеловке. Она даже документы не взяла. Паспорт лежит на комоде. И ее вещи, и малявкины — все на месте. Я даже не знаю, когда именно они исчезли. Вернулся из этой дыры, а дома — ни души, только ветер в каминной трубе воет. — Спасибо, Ронни. Я понял. — Постой, Себастьян. Тут на днях захаживал один… восточный тип. Смазливый такой, с раскосыми глазами. Про тебя спрашивал. Ну, я ему сказал, что понятия не имею, где ты. Похоже, твои коллеги из Ярда тебя ищут. Он был в форме, все как положено. Я уж, грешным делом, подумал, что это по мою душу — за ту жестянку с кокаином, что под лестницей припрятана. Себастьян устало потер переносицу. — Сделаю вид, что про жестянку ничего не слышал. — Да брось ты, — усмехнулся Ронни. — Сьюзен знала. Пару раз даже составляла мне компанию. Говорила, для ясности ума полезно. — Он представился? Этот… тип. Случайно, не Ким Юн? В голосе Себастьяна прорезался металл, и на том конце провода на мгновение повисла тишина. — Кажется, так. Я в этих китайских именах не силен. Что, в Скотленд-Ярде все англичане перевелись? Зачем вы берете на службу этих желтолицых?

***

Себастьян свернул с проселка, пряча свой старенький «Austin Seven» в гуще заснеженных деревьев. Дорога здесь превратилась в месиво из глины и талого снега, и мотор надсадно ревел, пока колеса вязли в колее. К счастью, неожиданная оттепель сделала свое дело — сугробы осели, и ехать стало хоть немного легче. Мужчина расстегнул тяжелые пуговицы кожаной куртки на овчине. Волосы под шляпой взмокли. Неясно, отчего ему стало так душно: от нервного напряжения, от сырого, потеплевшего воздуха или от всего разом. Он вытащил плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток коньяка. Обжигающее тепло прокатилось по горлу. Поморщившись, он жадно вдохнул чистый, хвойный воздух. Вокруг царило обманчивое спокойствие. Могучие сосны гнулись под тяжестью мокрых снежных шапок, готовых вот-вот обрушиться вниз. Из-за замшелых валунов справа доносилось тихое журчание невидимой речки. Низко, почти касаясь верхушек деревьев, висел густой кисель облаков, так и не решившихся подняться в стылое январское небо. На мгновение Себастьян позволил себе раствориться в этом пейзаже, вслушиваясь в щебет какой-то ранней птахи и наблюдая за белкой, что суетливо обследовала дупла в поисках забытых припасов. У обочины, вросши в землю, виднелась покосившаяся деревянная табличка. Дождь и снег почти полностью смыли с нее белую краску, но можно было догадаться, что стершиеся буквы когда-то указывали на деревню. Вот только ни одного дома, ни одной живой души вокруг детектив не приметил. Если бы здесь кто-то жил, в воздухе стоял бы запах торфяного дыма из печных труб. Он обошел машину и открыл багажник. Внутри, на старом мешке, лежал крупный, завернутый в брезент сверток. Еще раз метнув быстрый взгляд по сторонам, на дорогу и вглубь леса, Себастьян откинул жесткий, пахнущий сыростью край ткани. Дневной свет упал на серую, восковую кожу и слипшиеся черные волосы. Эрван, его немой попутчик, давно растерял все краски живого человека, став похожим на античную статую, высеченную из грязно-серого мрамора. От него по-прежнему не исходило трупного запаха, тело не тронул тлен. Так мог бы выглядеть покойник на третий день в леднике морга. Но Эрван был с Себастьяном уже третью неделю. Они вместе «отпраздновали» Рождество, черт побери. Ему пришлось ночевать с этим телом в одной комнате в паршивом мотеле на окраине Уэльса в прошлый четверг. И ради чего все это? Какие ответы он нашел? «Ты потерял всех, — прошептал внутренний голос, — Сьюзен, Ларри, Татьяну, Кристину… Все исчезли. И вот ты один, посреди этого проклятого леса, со своим нетленным спутником в багажнике». Ему отчаянно хотелось вернуться в Кембридж, найти телефон и позвонить Ронни снова. Хотелось верить, что это дурной сон, что Сьюзен нашлась, вернулась домой и ждет встречи. Она ведь знала что-то об исчезновении Кристины. Знала, что произошло в том доме на самом деле. Инспектор Невилл говорил про взрыв бытового газа, уверял, что ни Кристины, ни детей внутри не было. Но почему он узнал это от инспектора, а не от нее самой? Почему Кристина просто исчезла, оставив записку? В заявлении об уходе был не ее почерк; то, что это подделка, сделанная чужой рукой, — неоспоримый факт. Так зачем Невилл солгал ему?

***

Решение забрать тело Эрвана и бежать из Лондона было не столько планом, сколько инстинктом затравленного зверя. Себастьян понимал: оставаться в городе — значит затянуть петлю на собственной шее. Он понятия не имел, куда держать путь. Разъезжать по дорогам Англии с трупом в багажнике было чистым безумием, самоубийственной затеей. Но отчаяние давно заглушило в нем здравый смысл. Если придется исколесить весь этот проклятый остров, он это сделает. Лишь бы в конце вырвать у судьбы хотя бы осколок правды. Первые дни он жил в постоянном страхе, что его мертвый спутник выдаст себя, что какой-нибудь дотошный констебль на дороге остановит их и заглянет в багажник. Но все обошлось. Удача, незримая спутница, сидела на пассажирском сиденье и молча указывала дорогу. По вечерам, в холодных номерах дешевых гостиниц, он с тоской вспоминал свою старую фетровую шляпу. Она осталась в Лондоне, на вешалке, прямо над его зимним пальто. В спешке, занятый телом Эрвана, он просто забыл о ней. Это было их самое долгое расставание. Коллеги в Ярде частенько подтрунивали, что под шляпой он прячет залысины, ведь Себастьян редко появлялся без нее, не снимая даже в летний зной. На подкладке, старыми черными нитками, было вышито имя: «Кристиан». Его вывели морщинистые женские пальцы, которые он помнил до сих пор. Талантливые, болезненно худые, исчерченные синими венами. Он любил эти руки, помнил их нежные прикосновения. И в этом простом имени сплелись судьбы двух самых дорогих ему людей. Стоило закрыть глаза, и память услужливо подсовывала скрежет рвущегося, как пергамент, металла. «Лузитания», смертельно раненная немецкой торпедой, медленно кренилась на бок, стеная всеми своими стальными потрохами. Времени было в обрез. Шлюпки срывались с креплений и падали в воду, опрокидываясь вместе с людьми, давя тех, кто уже барахтался в ледяной воде. Они тянули к нему руки из темной пучины. Мама. Кристиан. Их лица были такими счастливыми, живыми, настоящими. Себастьян плыл к ним, раздвигая стылую воду. Но рука Татьяны, вцепившаяся в его воротник, выдернула его из ледяного забытья, не дав случиться воссоединению. Она спасла его тело, но заставила его душу умереть во второй раз. Куда он ехал сейчас? У него были лишь обрывки, призрачные зацепки. В поддельном заявлении Кристины причиной ухода было указано желание «вернуться к привычной жизни». Если фальсификатор, подделавший ее почерк, и пытался оставить намек, то он был слишком туманным. «Привычная жизнь» — это где? Большую ее часть она провела в Лондоне, они даже учились в одной школе. Там, в пыльном чулане под лестницей, случился их первый неумелый поцелуй. О том, что было с ней после замужества, Себастьян почти ничего не знал. Этот этап своей жизни она держала под замком. Он проверил дом ее матери, но родители Кристины умерли еще в двадцать третьем, а их старый дом давно купила другая семья. О Татьяне информации было и того меньше. В ее заявлении — лишь сухие казенные фразы. После пожара она снимала пару комнат недалеко от участка. Но, как он выяснил, арендная плата не вносилась с момента ее госпитализации, а вещи были отправлены по какому-то адресу на окраине Лондона. Адрес оказался фальшивкой. В ухоженном частном доме, куда он проник рождественской ночью, пока хозяева были в отъезде, о мисс Хапперт никто и слыхом не слыхивал. Следующие полторы недели превратились в бегство от самого себя. Он остановился в Уэльсе, несколько дней подряд глушил виски в портовых барах. На одну ночь нашел забвение в борделе, в объятиях двух девиц, чьих имен он даже не спросил. Вязкое тепло чужих тел, приторный запах дешевых духов и алкоголь в крови — все это было лишь временной анестезией. Но, возвращаясь в промозглый номер мотеля, он видел восковую руку Эрвана, торчащую из-под кровати, и кошмар возвращался. От него было не убежать. Он был путником без карты в бескрайней снежной пустыне. И его единственным компасом, его путеводной звездой в этой вьюге был нетленный труп в багажнике. Возможно, ответ был не в конце пути. Возможно, он все это время лежал рядом.

***

Не разум, но какое-то глухое, иррациональное чутье, связанное с мертвецом в багажнике, привело его сюда — в это безлюдное место, поросшее вековыми, больными соснами. Стоя посреди тлеющих от оттепели сугробов, Себастьян видел, как сквозь пелену влажного воздуха проступают очертания часовой башни из почерневшего от времени кирпича. Над ее зубчатой макушкой кружила стая ворон. Их гортанный грай разносился по стылой тишине, и казалось, будто они призывают его присягнуть их мрачному братству. Именно по этой разбитой колее четыре месяца назад ехала в автомобиле мужа Татьяна Хапперт. Ехала в отчаянной надежде найти ответы на вопросы, что терзали ее душу. Но не нашла. Лишь глубже увязла в той же трясине, что теперь засасывала и его. История, начавшаяся здесь много лет назад, сделала новый, кровавый виток. И должна ли она здесь закончиться? Себастьян не знал ответа. Но одно он чувствовал наверняка: его приезд сюда — не ошибка. Это было единственно верное решение. Прямая дорога к главному входу оказалась непроходимой, заваленная стволами деревьев, рухнувших под непосильной тяжестью мокрого снега. Проехав по округе, Себастьян убедился: к зданию придется добираться пешком, пробивая тропу в снегу. Наверняка он будет первым, кто ступил на эту землю с тех пор, как выпал первый снег. Учреждение было официально закрыто и обесточено в ноябре прошлого года, когда последнего пациента вывезли из этих стен. С тех пор, как стало известно Себастьяну, особняк почти сразу же кто-то выкупил. И если теперь это частная собственность, проникнуть внутрь без ведома хозяина будет непросто. Выяснить, кто стал новым владельцем, ему так и не удалось. Ни в земельном реестре, ни в архивах — ни единой записи. Сделка такого масштаба должна была прогреметь на первых полосах газет. Но все свершилось в полной тишине. Почти бесшумно.

***

Сырой снег с дождем секли лицо. Ветер, на удивление теплый для января, дышал почти по-весеннему, лишь изредка усиливаясь порывами с моря. Где-то внизу, прямо под ногами, невидимый в тумане, тяжело вздыхал и ворочался Ла-Манш. Татьяна не была здесь целых восемь лет. Она с каким-то отстраненным любопытством изучала детали — те изменения, что настигли этот клочок английской земли, прозванный местными «Скалой Самоубийц». За последние годы со здешних утесов шагнуло в пустоту не меньше двадцати человек — и это лишь те, чьи тела не унесло в открытое море. Умереть здесь, говорили, — блаженство. Словно распахнуть врата в иной мир. Соленый ветер целует лицо, обжигает нагие ступни, и ты летишь, подхваченный стихией, навстречу той самой свободе. Старый маяк, как она читала в газетах, обрушился еще четыре года назад. Закрыв глаза, Татьяна все еще слышала эхо выстрела, прогремевшего в его гнилых стенах. Старик ждал ее, он был готов. Но пуля не коснулась ее. Что-то ее спасло… Кто-то… Воспоминание было обрывком сна, лишенным деталей, но она знала — это было нечто за гранью ее веры, за гранью привычного мира. Она сидела на заднем сиденье черного «Форда», кутаясь в бежевое кашемировое пальто, и то и дело поправляла выбившиеся из-под шляпки волосы. Рядом дремал Ким Юн, безучастный к унылым пейзажам. Снег здесь почти сошел, обнажив примятую, но все еще зеленую траву. Татьяна догадывалась, куда они едут. Этот самоуверенный молодой человек так настойчиво расспрашивал ее об одном месте, что, по его мнению, было связано с этим скалистым берегом. Она не была уверена, видела ли она все это наяву или в бреду. Но чем ближе они подъезжали, тем сильнее в ней крепла уверенность в правоте мистера Юна. Он знал то, что отчаянно хотела знать она. И поэтому она последовала за ним. Рядом с ним страх притуплялся, словно его присутствие было своего рода анестезией. В его глазах жила печаль. Не тоска или горечь — скорее, застарелая, въевшаяся в душу меланхолия. Она была с ним всегда, как старая татуировка, напоминание об ошибках прошлого, лишь слегка прикрытая налетом обычных человеческих эмоций. Он улыбался, но по-настоящему — только когда видел солнце. И пил клюквенный морс прямо из стеклянной молочной бутылки, громко и по-детски причмокивая. Они проехали еще пару миль и остановились у разрушенной кирпичной стены — остатков некогда высокой ограды. Подобные руины были разбросаны по всей Англии, безмолвные свидетели средневековых войн. Но этот разлом выглядел свежим. Камень был чистым, не тронутым мхом или плесенью. Ким Юн помог ей выбраться из машины и накинул на плечи тяжелую шерстяную шаль. Она не сразу почувствовала холод, лишь спустя минуту, когда кончик носа неприятно заныл от мороза. — Думаю, вы уже бывали здесь, — произнес он неожиданно веселым тоном, будто привез маленькую девочку в парк аттракционов. — Осмотритесь. Он кивнул на вереницу машин, что бесшумно выстроились позади их «Форда». Татьяна только сейчас осознала, что их сопровождал целый кортеж. Четыре темных автомобиля держались на расстоянии, прячась за деревьями, но теперь их пассажиры выходили наружу. Все они были одеты как гангстеры из американских фильмов: в дорогие костюмы под длинными плащами, в шляпах-федорах. Их начищенные до блеска туфли оставляли на остатках снега черные, пахнущие гуталином следы. Некоторые беззастенчиво держали в руках пистолеты-пулеметы Томпсона. Одно неловкое движение — и очередь изрешетит любого. Татьяна инстинктивно попятилась, стараясь держаться ближе к Киму. Она посмотрела под ноги. Земля у стены была необычно влажной, она хлюпала и сочилась водой при малейшем нажатии. Казалось, руины плывут над поверхностью огромного болота. Но чем дальше они шли, тем суше становилась почва. Впереди, в туманной дымке, вырисовывался холм. Снега на нем не было вовсе. День стремительно сменялся сумерками, а с вершины доносился странный, низкий гул — похожий на раскаты далекого грома, но более мягкий и ритмичный. Из синего тумана, словно призрак, проступила арка, впаянная в кирпичную стену. Когда-то вход преграждали массивные чугунные ворота, но теперь они лежали рядом, сорванные с петель — скособоченная груда металла, утопающая в плюще и ржавчине. Татьяна узнала это место мгновенно. Затхлый дух свежевскопанной земли, медный привкус крови во рту, едкий запах мужского пота. Фантомная боль прострелила ладони, словно она снова сжимала деревянную рукоять лопаты до кровавых мозолей. Ким Юн видел ее насквозь. На его губах играла тень улыбки, хотя глаза по-прежнему оставались озерами печали. Он привел ее сюда не из жестокости. Он привел ее сюда, как хирург подводит пациента к зеркалу, чтобы показать старый шрам перед тем, как его иссечь. Миновав арку, Татьяна шагнула внутрь. Перед ней раскинулось хаотичное поле поваленных надгробий и вскрытых могил. На покосившихся крестах, словно безмолвные стражи, сидели вороны, провожая гостей тяжелыми, немигающими взглядами. Женщина знала, куда идти. Ким Юн следовал за ней тенью. Чуть поодаль шли трое его людей; остальные остались у машин. Один из них нес лопату с деловитостью могильщика. — Здесь, — ее голос был едва слышен. Она указала на небольшой холмик, где земля казалась чуть плотнее и темнее. Ким Юн молча кивнул человеку с лопатой. Первый удар о промерзшую землю прозвучал глухо, как удар сердца. Татьяна вздрогнула, зажала рот ладонью, подавляя рвотный позыв. Через пару мгновений она отвернулась, не в силах смотреть, как лезвие кромсает землю. Ким Юн не сводил с нее глаз, но ничего не говорил. Он лишь глубоко вздохнул и поднял взгляд на черных птиц, паривших над их головами. — Кар! Кар! — их крики были похожи на скрежет ржавого железа. Мерзлая земля поддавалась неохотно. Татьяна отошла в сторону, засунув озябшие руки в карманы пальто. Она провела пальцами по замшелому камню ближайшего надгробья, села на него и закрыла лицо ладонями. Внезапно копавший замер. Из-под земли показалось что-то неестественно белое. Ким Юн подошел к краю ямы и, опустившись на колено, смахнул комья земли рукой. Это была человеческая нога. Кожа, не тронутая тленом, влажно блестела, как воск. В сыром воздухе отчетливо запахло… мятой. Резкий, чистый, совершенно неуместный здесь аромат. — Раскопать, — голос Кима Юна стал твердым, как сталь. Он выпрямился, брезгливо морщась. — Сжечь. Бензина не жалеть. И в этот момент тишину расколол звон церковных колоколов. Чистый, высокий звук, плывущий над разоренным кладбищем. Вороны с паническими криками сорвались с мест и исчезли в тумане. Ким Юн резко обернулся к Татьяне. Она подняла на него глаза. Взгляд был расфокусированным, направленным вглубь себя. Она слышала этот звон раньше. — Татьяна? — Здесь была церковь, — прошептала она. Он оглянулся. Ближайшая колокольня была в милях отсюда. Звук не мог доноситься с такой ясностью. В воздухе запахло гарью, оранжевые языки пламени жадно вцепились в то, что еще недавно было человеком. Татьяна смотрела на огонь без страха, лишь с бесконечной усталостью. Ким Юн сел рядом с ней на холодный камень. — Страх всегда носил форму, — произнесла она, глядя в огонь. — С самого детства я боялась мужчин в форме. И я окружила себя ими, позволила одному из них любить меня. Думала, так я его приручу. Но страх никуда не уходит. Он просто ждет своего часа. Он напал. И я его убила. А вы… вы помогли похоронить. — Поэтому то, что мы делаем сейчас, — голос Кима Юна был ровным и лишенным эмоций, — не месть. Это санитария. Необходимость. Для нашей общей безопасности. Татьяна молча кивнула и закрыла глаза, подставляя лицо далекому теплу костра.

***

Лондон встретил их полуночным дождем, размывающим огни фонарей на мокром асфальте. Ким Юн снял один номер на двоих, с двумя раздельными кроватями. Это было его решение, представленное не как предложение, а как факт. Он собирался оставаться в комнате, чтобы она не была одна. Татьяна не возражала. Наоборот, она была благодарна за это молчаливое покровительство. Остаться одной в темноте, наедине со своими мыслями, было бы настоящей пыткой. Стоило ей закрыть глаза, как картинка вспыхивала вновь: яростное, искаженное лицо Эрвана, блеск иглы в его руке, ледяное прикосновение спирта к ее коже… Она резко открывала глаза, и ее сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Вы поняли это не сразу, — голос Кима Юна, тихий и ровный, вырвал ее из оцепенения. — Что это был не он. — Я… не знаю, как это объяснить, — прошептала она, кусая губы. — Это было странное, жуткое чувство. Я видела его, чувствовала тепло его кожи, вкус его губ… он касался меня. Но в этом не было жизни. Словно я целовала искусно сделанную куклу. Он выглядел как Эрван, говорил и даже пах, как он. Но это был не тот человек, которого я искала столько лет. Это была оболочка. Пустая. И я не уверена, что внутри вообще был человек. Я чувствовала только животный страх. Хотела бежать без оглядки. — Дом, который вы описали, существует, — Ким Юн говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Он действительно принадлежал семье по фамилии Хапперт. Татьяна замерла. — Хапперт? — Это загородный дом вашего отца. Мы нашли его так быстро лишь потому, что несколько лет назад его выкупил ваш покойный супруг. Она вздрогнула, словно от удара. — Но никаких следов вашего пребывания там не обнаружено. Соседи утверждают, что последним, кого они видели в доме, был ваш муж. И было это очень давно. — Я впервые об этом слышу… Мы были вынуждены продать дом еще в восемнадцатом году. После войны, когда начались проблемы… — И все же, — мягко перебил он, — вы описывали дом так, словно никогда там не были. Вы не узнавали его. — Там… все было другим. Чужим. — Я сделал несколько снимков. Чтобы мы убедились, что говорим об одном и том же месте. Ким Юн открыл свой кожаный портфель и достал пачку фотографий. Свежие, еще пахнущие химикатами из фотолаборатории. Татьяна взяла их дрожащими пальцами. — Да, планировка та же… Кухня… гостиная… Но спальня, где я очнулась… она была совсем не такой. Или… — Вы сомневаетесь. И на это есть причина. Она подняла на него встревоженный взгляд. Ким Юн достал из портфеля два маленьких стеклянных флакона с таблетками. — Узнаете? Женщина взяла один из них. На этикетке было знакомое название. — Да… это… — Сильнодействующие барбитураты. Они вызывают галлюцинации, провалы в памяти, делают сознание пластичным, как глина. Вы принимали их в больших дозах. Не по своей воле, разумеется. Но нашли мы их не в том доме. А в Лондоне. В заброшенном строении на севере. Он протянул ей последнюю фотографию. Грязная комната без окон, с голым матрасом на полу и облезлыми стенами. — Вот где вы были на самом деле, — заключил Ким Юн. — Здесь ваше сознание еще боролось с действием препарата. Кто-то поместил вас в эту грязную комнату и, используя наркотики, заставил ваш разум поверить, что вы в доме своего детства. Они создали иллюзию. Но так как она была чужой, ваше подсознание чувствовало подделку. Поэтому дом казался вам незнакомым. Он сделал паузу, давая ей осознать услышанное. — То же самое и с Эрваном. Вы чувствовали фальшь, потому что его там не было. Татьяна молча опустила фотографии на кровать. Мир вокруг нее поплыл. — Чего они хотят, господин Юн? — ее голос сорвался. — Умоляю, скажите. Ким Юн посмотрел на нее своим печальным, всепонимающим взглядом. — Мы пытаемся это выяснить. Но, возможно, то, что они ищут, Татьяна, — это не вещь. А что-то, что хранится внутри вас. Рука женщины сама собой легла на живот. Она смотрела куда-то вдаль, в темное окно, где отражалась их безликая комната, и тихо вздохнула. Ей не нужно было ничего объяснять. Она уже знала. Чужая жизнь, зародившаяся в ней без ее воли. — Чей это ребенок? — вопрос прозвучал глухо, как будто из-под воды. — Мы не знаем. — Но догадки ведь есть? — она повернулась к нему, и в ее глазах не было слез, только выжженная пустота. — Они… пока я была под действием препаратов? — Боюсь, вы сами ответили на свой вопрос, Татьяна, — в голосе Ким Юна не было ни капли сочувствия — лишь сухая, бесстрастная констатация, которая ранила сильнее любой пощечины. — Что будет… — она запнулась, — если я не захочу… если его не станет? Ким Юн ничего не сказал. Он просто опустил взгляд на свой кожаный портфель. Это молчание взорвало ее. Татьяна резко встала и метнулась к телефону на прикроватной тумбочке. Ким Юн шагнул, чтобы остановить ее, но она развернулась, и пустой хрустальный стакан из-под виски, сорвавшись с ее руки, полетел ему в голову. Он уклонился с грацией, совершенно не свойственной человеку его комплекции. Стакан ударился о стену и рассыпался дождем осколков. Она тяжело дышала, прижимая холодную трубку к уху. — Не подходите. — Кому вы звоните? — Не ваше дело! Я не позволю вам использовать меня! Я не знаю, кто вы. Не знаю, чего вы хотите. Меня похитили, накачали наркотиками, а потом… это. А вы просто сидите и молчите! Как я могу вам доверять? — Себастьян не ответит, Татьяна. — Его голос стал тише, почти умоляющим. — Пожалуйста, положите трубку. Я понимаю ваш гнев, ваш страх. Но я здесь, чтобы защитить вас. Прошу… Его пальцы осторожно, но настойчиво сомкнулись на ее руке, забирая трубку. Он положил ее на рычаг и тут же отступил на шаг назад, давая ей пространство. — Почему… он не ответит? Где он? — Мы ищем его уже две недели. Он исчез почти сразу после вас. Возможно, он что-то узнал. С тех пор его никто не видел. Эта новость стала последней каплей. Ноги подкосились, и Татьяна рухнула на край кровати, обхватив голову руками. — Простите… — прошептала она в ладони. — Я так напугана. Боюсь уснуть и снова проснуться там. Снова почувствовать иглу в своей руке… Ким Юн с безмолвным сожалением смотрел на нее. Он сел на свою кровать напротив, и они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь ее сдавленными всхлипами. Тишину разорвал пьяный голос за дверью. Судя по несвязным причитаниям, какой-то постоялец перебрал в баре и потерпел в коридоре некую конфузную аварию. Нелепость ситуации заставила Татьяну прыснуть сквозь слезы. — Ну и отель вы выбрали, господин Юн, — сказала она, вытирая глаза. — Я лишь хотел, чтобы вы отдохнули. Поездка была долгой. — Я вряд ли усну, — она горько усмехнулась. — И дело не в том, что я узнала. Я просто боюсь… боюсь снова увидеть его. Того, кого искала восемь лет. Я так мечтала, так верила, что Эрван жив… что он просто потерял память и поэтому не ищет меня. — А теперь? Вы верите, что он мертв? Она подняла на него взгляд, и в нем была вся боль мира. — Да, — едва слышно ответила она. — Его больше нет. Я всю жизнь бежала за миражом в пустыне. А когда догнала, он развеялся. И на его месте остался только раскаленный песок. Слез не было. Ее глаза были совершенно сухими, как будто источник влаги иссяк навсегда. Татьяна не плакала, потому что горевать было не о ком. Она смирилась с этой правдой давно, инстинктивно, еще там, в той фальшивой спальне. Правда ее не расстроила; она принесла лишь холодное, звенящее опустошение. Все эти годы она искала не Эрвана. Она искала ответ на один-единственный вопрос: что на самом деле произошло с ней восемь лет назад у тех отвесных скал? Эрван был лишь удобным предлогом, стимулом. А любовь… возможно, любовь была лишь искусной ширмой, за которой пряталось ее чувство вины. Ближе к полуночи изнеможение взяло свое, и Татьяна уснула. Ким Юн с тихой деловитостью собрал осколки стекла, принял холодный душ и лег в свою постель. Но сон не шел. При свете ночника он снова разложил на одеяле фотографии. Парадокс не давал ему покоя. Каким образом Джорджу удалось спроектировать столь детальную иллюзию загородного поместья, если он никогда не был внутри? Двери дома были заперты наглухо, окна заколочены. Внутри царила многолетняя пыль, воздух был спертым от запаха тлена. Никаких следов взлома. Единственное объяснение — Джордж побывал там раньше, когда дом был еще обитаем. Но это было невозможно. Петр Хапперт, покойный муж Татьяны, не контактировал с Майлзом, отцом Джорджа. Ким Юн был в этом уверен, потому что Петр был его человеком. Он докладывал обо всем, что касалось его жены, включая ее визиты к психотерапевту. Взгляд Кима упал на флакон с таблетками. И здесь логика давала сбой. Эти барбитураты женщина принимала шесть лет по рецепту на фоне затяжной депрессии. Шесть лет задокументированной истории болезни. Почему же она говорила о них так, будто это новый яд, впервые попавший в ее кровь в том плену? Он потер виски и откинулся на подушку, глядя на спящую Татьяну. Она дышала ровно, почти неслышно. Что ей снилось сейчас? Продолжался ли ее кошмар за закрытыми веками? Резкий звонок телефона разрезал тишину. Ким Юн снял трубку до второго гудка. — Это Ронни, — прохрипел голос. — Новости? — Себастьян звонил. Все тело Кима напряглось. Он сел, не издав ни звука. — Что он сказал? — Ничего по делу. Расспрашивал о сестре, об Эмми. Я сказал, что ты его ищешь. Его это, кажется, не удивило. — Он не сказал, где он? — Нет. Я побоялся давить, чтобы не спугнуть. Он ни словом не обмолвился о планах. Его волновала только Сьюзен. — Спасибо, Ронни. — Ким Юн положил трубку. Это был тот ответ, который он ожидал, что не уменьшало разочарования. Себастьян был слишком умен, чтобы раскрывать свои карты случайному знакомому. Ронни был лишь связующим звеном, не более. Именно поэтому Сьюзен вместе с дочерью и Адамом были вывезены в Париж еще до Рождества. Теперь она была «Адель Мишель» с новым паспортом, живущая в тихом районе на окраине города. Ронни был намеренно изолирован от этой информации. Ему нельзя было доверять. В памяти всплыли строки из последнего шифрованного письма Сьюзен: «Женщина, с которой все началось, была рядом. Ее имя Винни Коутс. Она говорила, что пересекла время. Видела будущее. Видела Лимб. Она пожертвовала всем ради правды. Татьяна Хапперт связана с ней. Как дочь с матерью. Эта связь нерушима. Татьяна должна была почувствовать ее. Я видела это в ее глазах в тот день…» — Винни Коутс, — беззвучно прошептал Ким в темноту комнаты. Имя, которое объясняло все. И ничего.

***

Каждый шаг был пыткой. Себастьян взвалил тело Эрвана на спину и двинулся вперед, проваливаясь по колено в глубокий, рыхлый снег. Ветер резал лицо ледяной крошкой. Тяжелая кожаная куртка-бомбер, подбитая овчиной, — трофей из американского каталога — давно перестала спасать. Он продрог до костей. Он не мог понять, почему особняк доктора Ломана не становился ближе. Часовая башня, словно насмехаясь, маячила где-то в туманной дали. Над деревьями кружили вороны, несметное их количество. Они следили за ним, перелетая с ветки на ветку, словно почетный эскорт смерти, и их гортанный грай сводил с ума. Пару раз ему попадались покосившиеся указатели, намекавшие на какую-то деревню. Бред. Психиатрическая лечебница всегда стояла на отшибе. Здание было воздвигнуто в конце девятнадцатого века по инициативе Чарльза Ломана. Что было в голове у человека, превратившего родовое поместье в тюрьму для душевнобольных? А это была именно тюрьма. Час езды на автомобиле до ближайшего города. Вокруг — лишь леса да продуваемые всеми ветрами поля. Идеальное место, чтобы спрятать людей от мира. Или мир от людей. Сумерки сменились непроглядной тьмой почти мгновенно. Метель усилилась, и особняк растворился в снежной круговерти. Теперь Себастьян шел наугад, цепляясь за примерное направление в своей памяти. Ветер почти сорвал с Эрвана брезент. Видимость упала до нуля. И тогда он услышал вой. Не собаки. Стаи волков. Сердце провалилось куда-то в желудок. Голова Эрвана безвольно качнулась и легла ему на плечо. Себастьян вздрогнул и скосил глаза на мертвенно-белое лицо. В свете редких проблесков луны казалось, что Эрван улыбается. Насмехается. Бросить его? Прямо здесь? Никто не найдет. По крайней мере, до весны. А там… Но что, если он не начнет разлагаться? Себастьян издал короткий, нервный смешок. Конечно, не начнет. Эта полуулыбка будет вечно жить на его лице. Он умер восемь лет назад, но тело его не тронуто тленом. Что, если оно и вправду ждет, когда его душа вернется? Сквозь снежную круговерть он увидел свет. Слабый, дрожащий огонек. Он пошел на него и вскоре наткнулся на сломанный забор и оледеневшую, разорванную тушу коровы. Здесь, в низине, ветер был слабее. Он разглядел четыре деревянные избы, словно вырванные из какой-то русской сказки и перенесенные в сердце Англии. Одна из них была сожжена дотла. Свет горел в избе, стоявшей у самой реки. Спуск оказался коварным, покрытым коркой льда. Себастьян едва не рухнул, беспокоясь не за себя, а за хрупкость своего спутника. Он аккуратно положил Эрвана у забора, прикрыл еловыми ветками. И замер. Глаза мертвеца были приоткрыты и в темноте, казалось, смотрели прямо на него. С немым укором. «Это всего лишь труп, — убеждал себя Себастьян. — Веки могли сдвинуться от тряски. Окоченения почти нет. Мягкие ткани подвижны». За его спиной скрипнула дверь. Хрустнул снег. Себастьян выпрямился и медленно обернулся. В дверном проеме стояла тень с ружьем. Дуло было направлено ему в грудь. Он медленно поднял руки. Фигура шагнула из тени в полосу света, и Себастьян с удивлением понял, что перед ним не мужчина. А мальчишка лет двадцати, с копной неумело подстриженных светлых волос. — Только попробуй шелохнуться, — голос у парня был молодой, но твердый, как сталь. — И я выстрелю. Себастьян замер, резко втянув в себя ледяной воздух. Когда парень приблизился, свет из хижины выхватил из темноты его лицо — юное, но уже носящее печать лишений и старой боли. И Себастьян узнал его. Кристофер Ричард Стрингини. Тот самый мальчишка, что устроил стрельбу в участке в октябре. Время жестоко обошлось с ним: лицо осунулось, обросло неопрятной щетиной, а в глазах застыла тоска. — Где второй? — голос Ричи был напряжен. — О чем ты? — Себастьян позволил усталости и недоумению отразиться на лице, выигрывая секунды. — Я видел. Ты тащил кого-то на спине. Где он? — Послушай, парень, я не понимаю… Он тянул время, лихорадочно соображая. Ему было известно о родстве Ричи с Эрваном. Еще Татьяна пару лет назад нашла в архивах упоминание о сводном брате. Информация была обрывочной, но теперь все сходилось. — Ты знаешь, кто я? — спросил Себастьян, делая шаг в сторону. — Детектив Себастьян Моран. Работали с Татьяной Хапперт. Я знаю, кто вы. И знаю, что вы сделали, чтобы я не встретился с ней. Чтобы не рассказал ей правду о том, кого она ищет. — И что же ты знаешь об Эрване? — Вас это не касается. — Еще как касается, — на губах Себастьяна появилась мрачная, лишенная веселья усмешка. — Потому что я притащил его тело. Резким движением ноги детектив отбросил ветки. Ричи всмотрелся в лежащую на снегу фигуру. Сначала на его лице было лишь недоумение, но стоило ему подойти ближе, как оно исказилось от шока. Ружье в его руках дрогнуло. — Брат… — прошелестел он. В это мгновение Себастьян ударил его. В одно рваное движение он выхватил из-под куртки тяжелый револьвер и нанес короткий, жестокий удар рукоятью по виску парня. Ричи без звука рухнул на снег. Темное пятно крови расплылось на белом. Детектив выругался. Он склонился над телом, нащупал пульс. Жив. Удар раскроил кожу, но череп, кажется, был цел. Скоро очнется. Себастьян оттащил Ричи в избу, бросив у едва тлеющей печки. Забрал ружье. Внутри было пусто и сыро, пахло плесенью. Ветер раскачивал хибару, и та скрипела, как старый корабль. В дальнем углу что-то громоздилось под старым одеялом. Детектив подошел ближе, и в нос ударил тяжелый, сладко-гнилостный запах — смесь застоявшейся крови и чего-то еще, более омерзительного. Он зажал нос и, присев на корточки, медленно оттянул край грубой ткани. И закричал. Короткий, сдавленный крик ужаса, застрявший в горле. Он отшатнулся назад, мотая головой, отказываясь верить. — Нет… Нет, этого не может быть… Под одеялом, в луже запекшейся крови, лежали Кристина и Адам. Ее тело было чудовищно изуродовано — созвездие темных пулевых отверстий на пальто. Лицо Адама… то, что от него осталось… было объедено до кости. Над телами лениво кружили мухи, а из-под руки женщины метнулась мышь. Детектива вывернуло наружу прямо у порога. Когда спазмы прекратились, его сотрясли сухие, беззвучные рыдания. Он не хотел верить. Руки сами тянулись к револьверу, умоляя вернуться и пристрелить белобрысого ублюдка, спящего у печки. Сомнений не было. Это он. Убийства в лечебнице — тоже его рук дело? И Татьяна?.. Нет. Он гнал эту мысль, как чуму. Что делать? Полиция? Нельзя. Он сам преступник, две недели возивший с собой труп. Ким Юн уже ищет его, значит, они знают. Застрелить мальчишку? Это казалось единственным выходом. Если он этого не сделает, этот монстр убьет снова. Руки дрожали. Он вытащил револьвер. Взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине оглушительно громко. Один выстрел. Быстро и милосердно. Хотя часть его души жаждала, чтобы этот отпрыск страдал так же, как страдала Кристина. Он заставил себя встать и вернуться в избу. Подошел к телам, опустился на колени и коснулся холодной, липкой руки Кристины. Слезы высохли, но он продолжал плакать внутри. Сердце разрывалось от тоски. — Прости меня, — прошептал он в смрадный воздух. — Пожалуйста, прости. Я не смог… не смог тебя защитить. Сдавленный стон за его спиной заставил Себастьяна обернуться. Ричи приходил в себя. Детектив выпрямился, и ствол револьвера уставился парню в лицо. Сначала на лице Ричи было лишь тупое недоумение, сменившееся запоздалым, животным ужасом, когда он понял, что его ружье лежит слишком далеко. — Я не убивал мальчика, — голос Ричи, на удивление, не дрожал. Он был тонким, но твердым, как натянутая струна. Он боялся, но был готов умереть. — Но ты убил ее, — прорычал Себастьяна, и его палец побелел на спусковом крючке. Он заставил себя помедлить. Он хотел услышать ложь, чтобы насладиться ею, прежде чем оборвать. — Да. Потому что она напала на меня. Она обратилась. — Что ты несешь? — Вы разве не знаете? Лимб… он меняет их! Превращает в… чудовищ, которые хотят только убивать! Она уже была мертва! Я не мог ей помочь! — Замолчи! — рев, вырвавшийся из груди Себастьяна, был нечеловеческим. — ЗАМОЛЧИ, ТВАРЬ! Он нажал на курок. Снова и снова. Четыре оглушительных выстрела разорвали тишину. Пули вгрызались в старые половицы в сантиметрах от ног Ричи, выбивая фонтанчики щепок. Парень даже не дернулся, лишь молча смотрел на дыры в полу, его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Себастьян закричал — долго, протяжно, как раненый зверь. — КРИСТИНА!!! НЕ-Е-Е-ЕТ!!! В этот момент Ричи вскочил и бросился к ружью. Себастьян развернулся, стреляя на ходу, но руки тряслись, а мир перед глазами превратился в размытое пятно слез и ярости. Пули уходили в стену. Ричи нырнул за ветхую лестницу, ведшую на чердак. Детектив видел его силуэт сквозь пролеты ступеней. — Сука! Я тебя достану! — прохрипел детектив. Еще один выстрел. Кора щепок впилась Ричи в щеку. Себастьян рванулся вперед, одним движением отбросил парня от лестницы, и тяжелый ботинок впечатал его в пол. Дуло револьвера уперлось Ричи в переносицу. Лицо мужчины, перекошенное яростью, в полумраке казалось маской демона. И тут с чердака поплыла музыка. Неровные, запинающиеся аккорды «Лунной сонаты» Бетховена. Себастьян замер, его безумный взгляд оторвался от Ричи и поднялся наверх. Парень шарил рукой по полу, нащупал острый, как нож, обломок доски. Собрав все силы, он вонзил его в икру детектива. Ткань брюк смягчила удар, но острая боль заставила Себастьяна отшатнуться. Этого хватило. Ричи выскользнул из-под него и схватил ружье. — Хитрый щенок, — прохрипел Себастьян, и в его голосе прозвучало безумное восхищение. — Только оно тебе не поможет. Я вытащил патроны. Ричи ощутил обманчивую легкость оружия. Пустое. Сердце рухнуло в бездну. Музыка резко оборвалась. — Себастьян? — раздался с чердака до боли знакомый женский голос. — Это ты? Мужчина застыл, как громом пораженный. — Кристина? — прошептал он, и в его глазах снова блеснули слезы, но теперь это были слезы безумной надежды. — Себастьян! Помоги нам! Я так рада, что ты здесь! И тут Ричи почувствовал его. Тонкий, неестественный запах мяты, заполнивший воздух. — Не ходите туда, — прошипел он. — Это ловушка. Это не она! Но Себастьян его уже не слышал. Он смотрел на лестницу с выражением благоговения на лице. Сверху послышались легкие шаги. — Себастьян? Иди к нам! Словно марионетка на ниточках, детектив начал подниматься по скрипучим ступеням. Ричи медленно попятился к выходу. Ему уже было все равно, что ждет детектива на чердаке. Он даже надеялся, что тот найдет там свою смерть. Ричи выскользнул за дверь, нащупал снаружи тяжелый ржавый засов и с лязгом вогнал его в петлю. Хлипкая преграда против того, что было внутри. Он с грустью посмотрел в сторону забора. Вьюга стихла, и из-за туч вышла полная луна, залив поляну чистым, серебряным светом. Она освещала лицо его брата. — Эрван, — прошептал Ричи. Он опустился на колени в снег, его пальцы осторожно коснулись знакомой линии челюсти, убирая с волос налипший снег. Он обнял холодное, неподатливое тело. — Ричи… — раздался сухой, шелестящий шепот. — Братец! — он сжал его сильнее, боясь, что это лишь слуховая галлюцинация. — В особняк… — прохрипел голос из недр тела. — Мы должны… в особняк. — Особняк? — Ричи огляделся и впервые за все время увидел ее — темный силуэт часовой башни за деревьями. — Неужели… я все это время был так близко? Он помог Эрвану подняться. Тело было тяжелым, как камень, и почти не держалось на ногах. — Братец, ты ледяной… — В особняк, — повторил угасающий шепот. — Хорошо. Я отнесу тебя. В этот момент избу разорвал мужской крик, полный первобытного ужаса, который резко оборвался выстрелом. Ричи, не оглядываясь, взвалил брата на спину и бросился к реке. Эрван замолчал. Он больше не отзывался, превратившись в мертвый груз, который тянул его к земле. Лед на реке предательски трещал под их весом. Позади было тихо. Лишь вороны молча следили за ними с черных ветвей. — Скоро придем, Эрван. Осталось немного. Только держись, ладно? Особняк вырастал из тьмы с каждым шагом. Они пересекли реку и оказались в лесу, где под тонким слоем снега уже пробивалась трава. А потом деревья расступились, и они вышли на открытое пространство перед огромным каменным строением. У ворот криво висела табличка: «ПРОДАЕТСЯ». Ворота не были заперты. Пройдя сквозь аллею, заросшую сорняками толщиной с детскую руку, Ричи остановился у высохшего фонтана, забитого гнилыми листьями. Он осторожно опустил брата на землю. — Братец, очнись. Мы пришли. Он осторожно опустил его, прислонив к холодному камню высохшего фонтана. Ответа не было. В разбитых окнах особняка выл ветер. Ричи потряс брата за плечо, сначала мягко, потом сильнее, почти с яростью. — Эрван? Ты слышишь меня? Его пальцы заметались по шее брата, отчаянно ища биение пульса под холодной кожей. Ничего. Он прижался ухом к его груди, слушая мертвую тишину. Распахнул воротник рубашки, чтобы посмотреть, движется ли грудная клетка. Безжизненная неподвижность. Правда опустилась на него с тихой, сокрушительной тяжестью. Он отстранился, и его взгляд упал на лицо брата, которое при свете луны выглядело восковым. Под мертвенно-бледной кожей уже проступали синюшные, трупные пятна. Ричи отшатнулся, словно от удара, и споткнулся о ржавый остов инвалидной коляски. С яростным, сдавленным криком он пнул ее, и та с визгом отлетела на несколько футов, врезавшись в пожухлые сорняки. Он рухнул на колени рядом с телом. Ветер играл со слипшимися волосами брата. — Эрван… — прошептал он, смахивая с щеки одну-единственную жгучую слезу. Его взгляд бесцельно блуждал, пока не уперся в часовую башню. Стрелки замерли на двенадцати часах. — Прости, братец, — прошептал он в пустоту. — Я не успел.