Обещание не дышать

Когда она в первый раз оказалась у нас во дворе, всё, что я увидел, — копна ярко-рыжих волос. Я подошёл к ней, чтобы повести за собой и показать двор. Её рука была маленькой и тёплой, а сама девочка — невысокой, тоненькой, самой обычной и вроде ничем не примечательной, за исключением её милой улыбки. Такой искренней. Такой красивой. Но в самый первый раз я заметил её в окне, когда она только приехала. Наши дома напротив, и некоторое время до знакомства я любил понаблюдать за ней. А ещё она была на праздновании Дня Независимости в парке. Она танцевала лучше всех.

***

Тащусь по коридору. Я не знаю, день сейчас или ночь. Мы с Нурой следуем за Вильямом. И я совершенно не помню путь от входной двери к моргу. Она лежит на столе, и на мгновение мне мерещится, что она спит. Я прикоснусь к ней, она откроет глаза, улыбнётся и поцелует меня, зарывшись тоненькими пальчиками в моих волосах. Но, когда я дотрагиваюсь до её руки, она оказывается холодной, твёрдой и неподатливой. Нура всхлипывает. Я стискиваю пальцы Мун, надеясь, что если сожму посильнее, то вдохну в неё жизнь. Потом я осознаю, что она ушла навсегда. И тогда силы покидают меня окончательно, и чертовски непросто становится удержаться от падения перед ней на колени, соприкосновения моего лба с её рукой и бессмысленными попытками сдержать слёзы. Хуевы стереотипы. Я, медленно превращаясь в сопливую девчонку, соглашаюсь с мыслями, копошащимися в моей голове, и признаю, что готов выть от отчаяния, рыдать и молиться в голос. Молить об одном поцелуе, одном взгляде, одном слове… хотя бы одном. В последующие дни только постоянное движение помогает мне притупить своё горе. Поэтому я снова начал ходить в школу. Брожу тут весь день. Наблюдаю, как окружающие реагируют, когда видят меня. Бледный, с синими кругами под глазами из-за бессонных ночей, неживой. Это Ниссен. Слухи тут разносятся чуть ли не быстрее, чем происходят события. Смерть ученицы первого курса стала самым обсуждаемым событием огромного масштаба. Прошло две недели. О ней всё ещё говорят. Все знают, что мы были вместе. Что с ней я стал другим, как бы странно это не звучало. И отношение учеников ко мне постепенно, но неотвратимо меняется. Любая компания душит меня, а одиночество — парализует. Я постоянно чувствую усталость. Когда я захожу в подсобку, где когда-то прогуливал с ней уроки, меня охватывает паника. Выхожу так же быстро, как и зашёл. Уроки давно закончились, но я не хочу уходить: дома будет хуже. Иду во двор и сажусь за свободный столик. Я не понимаю её: я не понимаю, почему она так поступила. Я, твою мать, совершенно не понимаю её. Я начинаю с такой силой тереть глаза, будто пытаюсь вдавить их глубоко в череп и не видеть всего этого. Заебали эти эмоции. Хватит. Спустя время неподалёку слышу голоса её подруг. Девочки прощаются, а я замечаю, что Сана приближается ко мне, и хмурюсь. Опять начнутся пустые разговоры. Но она лишь присаживается возле меня на скамейку. — Что ещё? — спрашиваю я. — Ничего. Знаешь, тишина — это прекрасно, — произносит она. И мы оба молчим.

***

Позднее время суток. Прекрасная ночь. Смотрю на звёзды, но вижу её лицо перед собой. Все нормальные люди спят в это время. Но не я. Хотя я никогда и не отличался спокойствием и разумом. Стою по ту сторону перил моста. Те, кто не спят, проходят с изумлёнными лицами. Понимают, что я хочу сделать. Ну, а кто тут, блять, не поймёт. Но, что самое интересное, никто не подойдёт, не спросит, что не так. Ни один человек даже в полицию не позвонит в надежде меня остановить. Да, они пугаются. Да, они в шоке. Да, им наплевать. Вот так, за масками доброго понимающего общества только эгоисты. Это в их крови. И когда я стал таким циником? Руки зудят. Отпускаю, облегчая их участь, и лечу вниз. Не верю в Бога, но молю о нашей ебаной встрече на том свете. Вспоминаю слова Саны: «Тишина — это прекрасно». Возможно, но я считаю, что прекрасные воспоминая — это яркие огни, а тишина — пленяющее одиночество. В тишине огни меркнут.