Тролль

Было все уже это, было, еще в доинтернетные времена. В романе Лема «Солярис», изданном в 1961 году. Нечеловеческая сущность с зашкаливающей регенерацией и неординарный писака, подсаженный на нее, борющийся за существование своего выдуманного мира, согласный на потерю друзей и уход от реальности, лишь бы рядом всегда был пресловутый фейк. Ни пример перед глазами, ни доводы разума, ни нормы человеческой морали человека не остановили, он влип, и ему было на все начхать в попытке спасти и сохранить для себя сгусток, пьющий его эмоции, невзирая на смертельную опасность. Но в отличие от реала роман заканчивается многоточием. Вечная память заблудившимся на просторах интернета в поисках себя. Ждем, живем, дышим, скучаем... Счастливые люди? Самообман. У него есть якобы «Я». А у меня его нет. Я свободен от придуманных обязательств. Прогнозированно. Я провел ладонями по лицу. Пройдет какое-то время, и он будет натянуто улыбаться и врать, что у него все хорошо, что он достаточно сильный, чтобы не отсылать мне в час по двадцать сообщений, и даже смелый, чтобы пожелать встретиться онлайн и поговорить. А я? Хватит ли у меня мужества быть с ним честным, представить его рядом с собой? Я слишком долго не отвечал, и он робко скинул фотографию, сделанную камерой телефона: челка, убранная с лица, кожа фарфоровой куклы с пятнами румянца, глаза человека, решившегося на святотатство – серые, как сегодняшний дождливый апрель, в удивительно длинных густых черных ресницах. Ему так отчаянно хотелось не ошибиться, так мало нужно было для счастья, так отчетливо читалась надежда в повороте головы и развороте плеча. «Люблю», – написал я и, подумав, стер сообщение, заменив его смайликом с поцелуйчиком. Я чувствовал его так, словно он находился не за сотни километров, а рядом со мной, в соседней комнате, за стеной. Острый галлюциногенный психоз. Срочно требуется инъекция не отравленного концентрацией домыслов воздуха. У меня с этим четко, как у водолазов, опускающихся на глубину. Я: Мурка, отлучусь по делам, вернусь. Отбил и вышел из сети, и сразу стало легче дышать и понятнее жить. Кто-то решил пообедать мной, или я начал терять реакцию, привыкнув к своей неуязвимости? Реал на то и реал, планировать в нем уже давно бесполезно, сбита земная ось, пробки на дорогах, озоновые миражи, смерчи, водовороты, турбулентность, снующая бесконтрольно «ерунда», приманенная кликушами из тонкого мира. Закон один для всех – раз зовут, те обязаны откликнуться, и зависают тут, так как назад их мало кто удосуживается отправить. Освободился на три часа позже, чем рассчитывал – а у Мурки истерика, удаленные сообщения и перечеркнутые вскользь. Ж: …сбила машина… просрал все, что мог сделать, просрал то, что сейчас хочу вернуть. Все не передать словами, передают книги, прочитанные за месяц, стихи, заезженные треки, борьба, слезы, синяки. Я вру, что у меня все хорошо, лучше, чем у всех, а потом закрываюсь и ухожу, потому что сил нет обманывать. Сложно смириться с тем, что по анализам обследования можешь умереть в любую минуту, а сказать об этом некому… вероятно, так человек «уходит» – морально, а после и физически. Ты труп, плывущий на верху проблем, то ли их так много, то ли ты такое законченное Г, что никак не потонешь. Повреждение сустава даст знать лет в сорок – если доживу)); гематома, давящая на мозг, и непонятно откуда возникшее новообразование – головная боль иногда до обмороков и нежелания жить, я превращаюсь в истеричного шизоида, который не может находиться среди людей и связно выражать свои мысли. В сети комфортно, никто не видит моего перекошенного лица, к тому же я достаточно «болтлив», чтобы, отключившись на время, не растерять контакты. Еще я не люблю пятницы. Все по клубам, а ты сидишь вечно один и боишься жопу высунуть. Куда страшнее, чем предательство себя, я боюсь предать сам, а вдруг я это неумышленно совершу, а у кого-то на всю жизнь травма. И я знаю про два выхода. Бросить все или биться за свое. И я знаю, что мне делать, и скорее всего я это сделаю. Сумбурно. Говорю же, бывают периоды, когда мне сложно выражать свою мысль. Я никому не хочу быть в тягость. Опустевшая от частых моралей душа. В моем горле застыл горький ком чужих не выплаканных страданий, фото – ресницы-бабочки, память четкая и до рвоты честная, чужие планы и проекты счастья, а у меня… холодно-синее, перечеркнутое дымной угольной полосой небо, серыми клочьями пепла апрельский снег. Жизнь, похожая на кино, бессонница, чужие блоги, дневники, сайты, раздражающие кичливые речи, бахвальство и псевдопрофессионализм, у меня… – любовь в непременных кавычках, иначе я ничем не буду отличаться от остальных. Сеть. Кто-то – добыча, кто-то – охотник, иллюзия жизни не решение проблем. Через неделю, ну максимум две, ты начнешь меня ненавидеть, получается… у меня совсем мало времени, чтобы научить тебя жить. Я: Не бойся делать ошибки. Жизнь как танец, промахнулся – дальше иди, победишь завтра, никто и не вспомнит твои огрехи вчерашнего и позавчерашних дней. Не бойся быть смелым, как в танго. Ну же, принимай, это твое – романтизм и темпераментность, откровенность в покорности, любвеобильность в неповиновении и настойчивости, ритм, подчиненный дыханию. Я подслушал как-то определение, зацени, как стильно звучит – вертикальное выражение горизонтального желания. В ЭТОЙ реальности тебе не дадут упасть. Ж: Я не бунтарь, для меня это чересчур. Хотя танго нравится. Вот и будешь танцевать, и не выноси мне мозг больной головой и аварией. Я не смогу тебя трахать все время в одной и той же позе и думать, что тебе чего-то нельзя и у тебя сустав через сто лет заболит, если мы его сегодня в коленно-локтевой натрем. Ж: Ты… Я: Я. Психика и сексуальность. Попробуешь, за ноги не оттянешь. Отголоски шагов. Грациозною кошкой. Танцевали любовь, наслаждаясь дорожкой Терпких запахов хмеля и мускатом изысков. Роковая в огне. Подпускал её близко. И сцеплялись в войне. И безумством на дали. Арбалетом в сердца. И стрела полыхает. Кастаньеты в висках. Жалит воск наважденьем. Расстояние «за». В «нет» кидало сближенье. Ж: Это твое? Я: Александровской. Но я танцую. Ж: Нет! Я: А по жопе? Ж: Ты еще и танцуешь… Я тебе однозначно не подхожу. Я: И кажется, что если стихнут звуки, оглохнет мир, рассыплется на части, Она ему навстречу вскинет руки, и в сотый раз умрет в его объятьях Ж: …от счастья. Ты невыносим. Я: Ты же мечтал именно о таком. Высокий, красивый, спортивный, танцую, проблемами не обременен, характер не очень – но это единственный недостаток, его традиционно компенсирую наличием денег. Вкалываю до упора, отдыхаю аналогично – на широкую ногу в королевских апартаментах или на островах, фотоотчет ты просмотрел. Пауза. Я: Ты чего молчишь? Компенсацию за вредность подсчитываешь)))? Ж: Дурак. Если ты меня бросишь, я с ума сойду. Я отправил ему смайлик с пистолетом у виска. Я: )) Не хочешь зарегистрировать ноу-хау? На пачке сигарет написано «курение убивает», а ты на футболках в области груди предложи написать «Осторожно! Любовь! От нее умирают», а на самолетах и поездах «Осторожно! Расстояния!». Расстояние тоже может убить. По-твоему, путешествовать вредно, а любить нельзя? А почему тогда так популярны истории, в которых ради любви человек бросил курить, пить, гулять и вообще чуть ли не в праведники записался? Ж: Это твои истории, не мои. В моих чаще встречается «вот ты есть, а тебя никому не надо». Я: Да! Твои! Иголки ежачьи и ножи в спину! Тебе пару раз по ушам недоумки проехали, а ты уже расквасился, весь на страдания изошел, думаешь о том, как вены вскрыть и глицерином отравиться! Жизнь – это доказательство от противного и борьба. Умереть от любви и дурак может – горсть таблеток и стакан воды, а ты попробуй жить, как бы херова тебе эта жизнь не казалась. Мир далеко не идеален, но в нем живут. Чуть не брякнул «и такие, как я», но вовремя прикусил язык. Ж: Я… я ничего не умею, толком ничего не знаю, пользы ноль, зарабатываю фрилансом, статьи заказные пишу, фигню всякую, удаленная работа, лишь бы из дома не выходить. Читаю много… влюбляюсь не в тех. Я: Ты живешь для себя. Значит, тебе это подходит. ТВОЯ жизнь – она только твоя, а не оправдание чьих-то ожиданий. Но я бы посоветовал… Ж: Мыло и петлю? Я: Как все запущено. Написать список своих желаний. О чем мечтаешь. Уверен, там гора нереализованного. Ж: Просто завалы(( Я: Подумай о том, как это воплотить)) Будет, чем заняться с пользой. Ж: Хочу в другое пространство. Уехать... Далеко-далеко. Навсегда. Прийти на вокзал, взять билет на первый попавшийся поезд… В Санкт-Петербург… Хочу в Михайловский замок. Меня тянет к масонской символике и бродящим вокруг него призракам. Параллельные миры и мощнейшая энергетика, загадка, которую хочется в руках подержать. А жуткие, привезенные из Египта сфинксы на Университетской набережной, что может быть более волнующе? В 1833 году эти изваяния, которым более трех тысяч лет, доставили в город, хотя, по поверьям, их нельзя было тревожить. Я читал, что интересующийся черной магией фараон Аменхотеп проводил культовые обряды, используя тела мертвецов и страшные заговоры. Но я почему-то уверен, что если мы когда-нибудь встретимся, то подружимся и они не тронут меня. Мне часто снится, что я гуляю в окружении жителей тонкого мира по Аничкову мосту. Бред из серии «трава зеленее, где нас нет». Но почему-то кажется, что там лучше, чем здесь, что там нет этих скандалов, недомолвок, непонимания... одиночества и пустоты. Уехать отсюда… оставить тут все проблемы, всю эту мелочность, грязь, боль. Уехать. Так, чтобы не вспоминали, что был такой я. Мне хочется… чтобы никто… никогда… в этой гребанной жизни... Он так отчаянно замолчал, что я не выдержал: Я: …не узнал, где ты, с кем и как. Ж: А толку… Что, я себя не знаю? Будет все то же самое. Одно дело мечтать, листая каталоги музеев, а другое – взять и решиться все тут бросить. Всех… Даже ради… В общем, «рожденный ползать – летать не может». Каждого из нас ломают. И КАЖДЫЙ падает. А вот сможешь ли ты подняться и кем станешь после этого? Ангелом? Демоном? Никем? Ж: Интернет… Я: Удобная отмазка. Ты в нем создаешь свой комфортный мир? Из лжи и иллюзий? Это не реальность. Смайлики, которых ты с таким нетерпением ждешь, страдание из-за отсутствия должного количества плюсиков на твоих рассказах, и каждую ночь… интернет-любовь. Я даже знаю, о чем ты сейчас думаешь – о том, что лучше вот так со мной, «добрым, чутким, понимающим», придуманным таким тобой, чем… Сладкая боль сродни наслажденью. Я жесток, а ты до сих пор онлайн. Ж: Как в песне… «если я тебя придумала, стань таким, как я хочу». Здесь это просто, даже если ты не захочешь, мне хватит фантазии на двоих, ты же читал, что я пишу. Я полжизни живу в промозглой черно-белой реальности. А тут мне хорошо. Я: Ни один цвет не может быть таким глубоким и загадочным, таким обольстительно затягивающим, таким притягивающим и соблазняющим, как черный бархат ночного неба. Разве оно не прекрасно? А белый…«цвет мечты», блеск света и холод льда. Ж: Звезды… Я: И свет маяка во тьме. Ж: Снег. И вишня в цвету! И луна)) Я: Научись раскрашивать свою жизнь. Смешай эти два цвета-антогониста, и ты получишь весенние низко стелющие облака туманов, седой, аппетитно пахнущий дымок золы, в которой пекут самую вкусную в мире картошку, невесомый теплый пар, которым я бы зимой согрел твои ладони, мелькающее серое марево проселочных дорог. И даже если в моей жизни не будет больше никаких других цветов, я найду, как сделать себя счастливым. Ж: Я люблю листопад. Изысканно золотистый, перетекающий в огненно-красный. Вальяжно неспешный, игривый и шумный, и дерзко наглый, обнажающий деревья, постепенно, как в приватном танце. Кидая под ноги «одежды», словно дар. Я: А я дождь люблю. Никто его не любит, а мне нравится с ним гулять, он благодарный слушатель и умеет хранить тайны. Он похож на лохматого сенбернара, неуклюжий слегка, и очень застенчивый, ужасно боится промочить. Люди ничего не видят вокруг, перестали радоваться мелочам, обязательно нужен повод – покупка машины или оставленное по завещанию наследство, желательно дом. Они разучились улыбаться, а это напрягает. Ведь улыбка отзеркаливает любые неприятности, если она только не из-под кнута. Улыбнись, и получишь ни к чему не обязывающее удовольствие. Ж: Но… Я: Я вчера был на крыше. С десятиэтажки на город смотрел. Ночь, окраина района, дома – миллионы мерцающих огней; тысячи машин, медленно плывя по окружной, ярко светят фарами; созвездия сотен крошечных лампочек светофоров, фонарей переулочков и перекрестков. И тишина... и почему-то там, на крыше, я понял, что жить я все-таки хочу. Нажал «Отправить» и заметался, не зная как вернуть это последнее предложение обратно. Вымарать его, удалить, убить. Поздно… Похуй. Пусть ржет. Ж: У нас сегодня вырубили свет, такое периодически случается, у меня от ноутбука есть запасная батарейка, так что «разговариваю» с тобой при свече. На стенах пляшут тени. Подсвечник, настоящий «касли» – цветок с выгнутыми к стеблю лепестками держит на тонкой ножке огонек. Пламя танцует на фитильке, я грею о него пальцы. У нас старый дом, в комнатах сыро и промозгло, кажется, даже сквозь стены сквозит, щели я конопачу, а они размножаются. В этом году холодный апрель… я простыл и все никак не могу вылечиться. Думаю о тебе… ты хочешь жить, а я устал от жизни. Такой непосильный груз, словно намокшие крылья, что тянут к земле, мне кажется – я вот-вот сорвусь, свалюсь от бессилья их тащить, упаду в котел со смолой или в пропасть. Пламя свечи… я обманываю себя, что не один, и этим живу. Ливень стеной... Ночь, город, машин почти нет, дождь... как водопад с хмурого неба... резкий ветер... А в наушниках Lacuna Coil... «We'll take our hearts outside – Мы вывернем свои сердца наружу». Никого. Совсем. Словно я в мире один. И дождь. Не любимый, не желанный, мрачный злой маньяк, шепчущий «Я здесь, слышиш-ш-шь?» Я смотрел, как себя убивает по ту сторону экрана миллион первый, затянутый Неводом, и молчал. Истину он и без меня знал: понимание одиночества приходит тогда, когда ты замечаешь ник знакомого в онлайне, строчишь ему нейтральное «как дела» и ждешь комментария, бесчисленное количество раз обновляя страницу, как будто от него зависит твоя жизнь. Это не любимый, не друг, пусть даже это тот, которого ты скрыто ненавидишь. Ждешь, и тебе не важно, кто именно в онлайне. В Сети всегда кто-то есть. Тебе не важно, кто он. Достаточно, что есть. И этого хватает, чтобы твои холодные как лед руки согрелись. Слишком много было у меня своих воспоминаний и своей боли, чтобы сейчас все обрушить на него. Я хочу... Хочу до трясучки, до дрожи кончиков пальцев, до сжимания чего-то внутри, пока то, что жжет меня, не выплеснулось наружу, расправить руки навстречу разящим каплям и прошептать: «Я люблю тебя...», впервые за всё это время искренне. Если бы у меня была возможность… но у меня ее не было, и я отделался банальщиной: Я: «Цените то, что имеете». Ж: Тебе надо уходить? Я: Прости, да. Ж: Я буду ждать тебя. Я: Не стоит. Приду поздно, скорее всего, под утро. Работа. Спи.