Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Как и все жители Берского Царства, много сказок слыхал Златоуст об Островах Уса: о расчудесных чудесах, что здесь на каждом шагу творятся, о распрекрасных краях и о раздиковинных жителях, из чьих уст льются сладкие песнопенья-переливы. Говорили ему в Школе, что ни один торговец сюда не смел наведываться: не принимают птицелюди никого, помимо родичей, только по особому приглашению. Неужели Златоусту досталась возможность ступить по землям, описанным лишь в старых, как мир, историях? Досталась, действительно! И Росомаха собирался использовать эту возможность вовсю. И лишь одна-единственная дума отвлекала его от свершений.       Впереди топала Осока, ножками шаркала по земле, уткнулась взором вниз. Златоуст шёл рядом и не мог ума приложить: что же с ней такое? Неужели она здесь бывала? Это вряд ли! Или бабушка ей об этом месте рассказывала? Раз, судя по словам Ворона, тут была «предшественница» нынешней Болотной Ведьмы. Хотел бы знать Златоуст, что тревожило Осоку… Что она знала, что хочет рассказать, а что утаит. Его волновало всё, что она ни скажет.       Только вот она ни словечка не говорит. Оставалось Златоусту только дожидаться, пока сама не пожелает поведать ему, что сможет, что захочет.       А тем временем ступали они по тропке узкой, не то, что в Берском Царстве, где всякая дорога вмещает в себя повозки две, а то и больше. Видно, здешние крылатые жители наземными путями пользовались мало, отчего те и выглядели такими заброшенными.       Встретили их на берегу трое – двое юношей, что носили крылья за спиной, обладая самыми обычными зверолюдскими руками, и одна разодетая в шелка девица с наполовину птичьими ногами и крылами вместо рук. Златоуст был мало знаком с родовой принадлежностью птицелюдов, знал только алконостов, сиринов и гамаюнов, что на землюшку Царства являлись в далёкой древности. Солнцеслава же пояснила, что к ним явились ангелы-юноши и девица-гарпия. И как ангелы не могут быть девами, так и гарпии не могут быть мужами. «Таковы особенности их вида, все выглядят по-разному», – пояснила Соловьиное Сердце. Росомаха поражён не был, но на заметку принял.       Повели их трое сквозь густые леса. Леса те были, что ни скажи, поистине сказочными. О таких, как говорят певцы, ни в сказке сказать…       Огромные деревья, витиевато переплетённые меж собой, были испещрены дуплами. Вход в дупла притворяли крупные круглые двери. Выпархивали из этих дверей жители и общались соловьиными песнопениями, вороньим карканьем, клокотаньем и чириканием. Одновременно и красивый, и до жути странный язык, разуменье которого Златоуст мало понимал, но догадывался, что заимствовали его у птиц-предков.       Что Росомаха приметил тут же – так это отсутствие мостиков и всяких связующих между стволами. Только полётом можно было добраться с одной стороны на другую. А как же быть тем, чьи крылья пострадали? Наверное, находят какое-то средство, раз тропы здешние настолько неисхоженные.       В густых зарослях стояла прохладная тьма. Под ногами хрустели опавшие листья. После стольких дней на Та-Ааи не чувствовать жар земли казалось благодатью.       Златоуст приметил, что по стволам были развешаны круглые светочи, похожие на натянутые на верёвку пузыри. Но, сощурившись и присмотревшись повнимательнее, он заметил, что светочи эти сделаны из скреплённых скорлупок. Неожиданное применение!       – О, это моё любимейшее, что я изучала об Островах Уса – обычаи! – подскочила Солнцеслава, разглядывая светочи острым Кошачьим взором. – Всё-превсё в здешних краях не просто так, Златоуст, ты знаешь?       – Что ж, поведай мне, в чём смысл, – сам он не знал, любопытно ему или нет, но, может, найдёт и этому знанию применение.       – Когда в семействе птицелюдей рождается новый прекрасный малыш, остатки скорлупки, из которой птенчик вылупился, они преобразуют в этот светоч диковинный. Те скорлупки, что разваливаются со временем, семья убирает. Так эти светочи постоянно обновляются!       – Наверное, с нашим родом такое бы не прошло, – на грани восхищения и брезгливости произнёс Златоуст.       – Действительно! – повела усами-палочками Соловьиное Сердце. – Кстати, я слышала, что эти скорлупки принято разрисовывать… Очень странно, что на деле это не так.       Росомаха повёл плечом. Может, потом им встретятся разрисованные. Собственно, ценности эти знания никакой не приносили, как он и думал, впрочем, в общении с местными может помочь.       Долго ли, коротко ли добрались они до поляны. Опоясывала та поляна неземное чудо – дерево столь широкое и крупное, что, казалось, его могли обхватить разве что с сотню беров, а то и больше. Настолько высоким было это дерево, что крон его не было видно. Возможно, они уходили в облака.       Древо это было более прежних покрыто дуплами, но уже без дверей, в них свободно приземлялся каждый желающий. Как ни странно, такое природное обжитое изваяние не было никак украшено, разве что разноцветными листьями, что росли то тут, то там, на каждой веточке понемножку. Да и сам лес, хоть и был обжит, был беден, лишь пышные цветы и свежая зелень красили его. Златоуст, конечно, не из тех, кому до красоты было хоть какое-то дело, но видел явно: не похоже то на Ирий, сад Матушкин, как его описывали.       Тогда свернули провожатые к дороге, что поля вокруг огромного древа рассекали. Поля те благоухали пышными цветами, зверолюдский нюх купался в запахах. У Росомахи даже голова кружилась от такого изобилия.       Этой дорогой они прошли к стволу древа. Впервые увидел Златоуст нечто, напоминающее украшение: древесная кора утопала в рисунках, которых время не было способно стереть. Нарисованы были перья, птицы, небеса, цветы, деревья. Чей-то безликий призрак венчал всю картину – Златоуст предположил, что это Уруваккиявар, местная Матушка. Но, как ни странно, это оказалось не единственным, что покрывало ствол, то были рисунки выцарапанные и неровные, старые, тогда как новые покрывали их яркой краской. Три существа были изображены от корней до разветвлённых вершин: лицом к Златоусту обратились бело-серая угрюмая сова и коричнево-золотистый орёл, боком к нему был повёрнут ворон-великан с иссиня-чёрными крылами. Все они сложили крылья и склонили головы перед призраком Уруваккиваяр, что простирался по кругу, точно наблюдал за каждым, чья нога ступит во владения её крылатых подопечных. От такого пристального взора Златоусту стало не по себе.       Путь их продолжился уже внутри древа, и вновь Росомаха поразился размаху: внутри исполинского ствола толстая кора скрывала дорогу, обвивающую пустой ход из воздуха, что рассекался чьими-то крылами почти каждое мгновение. Возле дупел пристроились комнатки без дверей: то мастерская с неизвестными товарами, то святилище с деревянными птицами – совой, орлом и вороном, – то закуток с закусками, но не сладкими или диковинными, а, судя по безликим мешкам, обычным зерном. Казалось, можно здесь найти всё, что нужно, но не стояло такого привычного шума, все переговаривались тихой мерной речью. За весь путь Златоуст не приметил ни одного воришки, хотя, может, он в этом просто плохо разбирался. Как будто птицелюди прилетали сюда по делам и дольше не задерживались. Но в последнем Росомахе скоро предстояло разубедиться.       – Ух, наконец-то! – нарушила молчание Солнцеслава, и так идущая впереди отряда и снующая меж тихими проводниками.       – Что «наконец-то»? – устало полюбопытствовала Бажена. – Наконец-то этот праздник уныния закончится?       – Именно! – провозгласила Соловьиное Сердце, улыбнувшись от уха до уха и поведя усиками.       – О! Надеюсь, твои слова наконец возымеют силу, усатая, – по-доброму усмехнулась Крепкий Кулак, а Солнцеслава её и не услышала, лишь, завиляв хвостом, поторопилась вперёд.       Лун проскользнул за ней.       Златоуст взглянул на Осоку. Та выглядела… надутой. Как большая рыба. Росомаха про себя было усмехнулся.       – Может, тебе это понравится, и ты перестанешь кукситься, – тихо отозвался он, посматривая на Болотную Ведьму.       – Не знаю, – ответила она так блёкло, что у Златоуста опустился хвост.       – Постой, Осо…       Росомаха не успел договорить, как Осока внезапно остановилась. Златоуст обогнал её на шага два и собирался спросить её, в чём дело, но обернулся сам.       Из него вырвался выдох. Оказалось, у вершины, куда вела долгая извилистая дорога, раскинулась почти что целая площадь, окутанная ветвями. Ветви те распушились в разноцветных листьях и сложились в трёх уже известных птиц – сову, орла и ворона. Они будто плотно укрывали ветвями-крыльями этот закуток, оставляя лишь одно отверстие сверху, где остановилось солнце.       Златоуст обернулся к Осоке. С ветвей опадали листья, и один из них, сияющий голубым, приземлился Болотной Ведьме на затылок. Та была столь поражена, что совсем не заметила этого. Только когда Росомаха сдул листок, она очнулась и, стоило алому румянцу проявиться на её бледных щеках, отвернулась, проурчав:       – Спасибо.       – Не за что, – довольно улыбнулся Златоуст и попытался взять её за руку, но та усвистала вперёд быстрее, чем он успел сообразить.       И Росомаха бы точно вспылил, если бы не возглас Солнцеславы:       – Какая красота дивная! Листья всех цветов радуги-дуги! Ветви, сплетённые в картины прошлого! Я и представить себе не могла!       Её ликование незамеченным не осталось: заморские птицелюди – спутники их – проводили пляшущую Солнцеславу добрыми улыбками, хоть и не понимали ни слова. Златоуст же оглянулся внимательнее и заметил: они здесь оказались одни. Что бы это могло значить? В его мыслях поселилось сомнение:       – Хотелось бы знать, зачем нас сюда привели… Всё-таки птицелюди не самый мирный народ, и, судя по тому Ворону, мы их намерения поймём с трудом.       – Хотели б сожрать – давно б сожрали. Но они же нас пригласили зачем-то, – предположила Бажена. – А то что нас изводили, по всему лесу гоняли, чтобы потными…       – Фу-у-у! Не продолжай! – пискнула Солнцеслава. – Неужели тебе пришло такое в голову? Благородный птичий народ, выходцы Матушкиного сада!..       – Ты же прекрасно знаешь, что это сказки, не так ли? – поправил её Златоуст.       – Ну… да…       – Тогда к чему эти восхваления?       – Хочется же во что-то верить.       Росомаха так и не понял хода её мыслей, но и подумать не успел, как Осока выпалила:       – Плохое это место. Зря мы сюда вообще отправились.       Златоуст заметил, как она поджала уши, и сам не на шутку испугался. Даже за неё скорее: мало ли, она опять что-нибудь выкинет от своей вечной тревожности.       – Не бойся. Мы в силах совладать со страшным…       – Совладать? Насколько я помню, мы только и делаем, что убегаем.       – А как же бой на Та-Ааи? Или с драконом?..       – У нас не было выбора. И теперь тоже нет.       – О чём ты вообще? – кончалось Златоустово терпение, и он уже не мог терпеть, чтобы не съязвить.       – Осока права, Златоуст, – неожиданно отозвался Лун. – Мы на островах. Отсюда некуда бежать.       От рассудительных слов Ящера Росомаха испугался уже за всех спутников. Они двое правы… Если что-то случится, путей отхода у них нет. Можно, конечно, предположить, что та лодка осталась на берегу…       – Постойте, господа хорошие! Они же сказали, что не желают нам зла, – возразила Солнцеслава. – Почему вы все такие трусишки? Наберитесь смелости и не бойтесь каждой тени!       – Ага, она права, – буркнула Бажена и уже веселее добавила: – А то поджали тут хвосты. Не трусьте, молодцы! Что-нибудь придумаем. Да, Злат?       Злат-то уверен не был. Он, конечно, не глуп, но и у него есть предел.       Взор его невольно опустился на Осоку. Он ведь так хочет защитить её, а теперь сел, сложа руки. Предчувствие у него, конечно, нехорошее, но… Выбора у него нет. Кто, если не он?       – Да. Я что-нибудь придумаю. Безвыходных положений не бывает, – уверенно заявил он, и спутники ободрились, заулыбались. Бажена рассмеялась, Лун благодарно кивнул, а Солнцеслава запрыгала на месте от восторга.       Краем глаза Златоуст заметил, как Осока взметнула на него взор глаз-миндалин. Росомаха повернулся к ней и немного удивлённо приоткрыл рот. Её глаза сверкали на солнечном свету, словно родниковая вода.       Златоуст кивнул, слова застыли в его горле. Не мог же он их произнести при всех! Осока то ли испуганно, то ли взволнованно кивнула в ответ и уткнулась щекой ему в плечо. Златоусту оставалось только взять её за руку.       От её тепла его отвлёк крик громкий, звучный. Солнцеслава от неожиданности прыгнула за спину Луну, а Бажена потянулась за булатным мечом. Осока пуще прежнего вжалась в Златоуста, и ему оставалось только думать головой. Как он и обещал.       Крик повторился. Какой же знакомый…       Точно! Это же орлиный зов! В Белоподножье Златоуст слышал его каждый день, утром, когда солнце едва касалось постели.       – Это орёл… Орлиный крик, – негромко пояснил Росомаха.       Обернувшись, он заметил, как трое провожатых припали к земле. Неужели им предстояло встретиться с кем-то важным? Орёл ведь смотрел на них со всех изображений…       – Доброго дня нашим гостям! – провозгласил глубокий женский голос, отчего все дрогнули.       Слова доносились с небес. Обратили все голову к небесам, и, казалось, из самого солнца выплыли три крылатые тени. По мере приближения Златоуст всё больше различал их черты. Один из них был им уже знаком – смольнокрылый Ворон по имени Сэванаэллаки Гэхувэ, что бы это ни значило. Он расположился по левую сторону от Орлицы златокрылой: сквозь её коричневые перья явно проникали золотистые, точно чистые лучики солнца. По обычной груди спускалась густая коса. На её лице выделялась пара густых бежевых бровей. По правую сторону от Орлицы парила статная Сова: её перья были белее снега, лишь с парой чёрных вкраплений, покрывали перья её целиком, лишь седовласую голову оставили непокрытой. Глаза Совы были прищурены, как будто в дрёме.       Стоило им легко и плавно приземлиться, как они трое одновременно поклонились. Бажена, Лун и Солнцеслава тоже не удержались от поклона, Златоуст же лишь слегка наклонился, а Осока продолжила стоять за его спиной.       – Благодарю Уруваккиваяр, что осветила ваш путь, но теперь она вверила ваше благосостояние нам, и мы с радостью принимаем эту ношу, – престранно отозвалась Орлица.       Несмотря на глубину, голос её скакал: то был размеренным, то почти срывался. Но при этом её стать притягивала всё внимание.       – И мы благодарим вас за то, что отозвались на наше любезное приглашение, несмотря на все те сказки, что распространены о нашем народе среди беров, – говорила она длинно и почти на одном дыхании, и при том медленно, что Златоуста путало. – Чтобы вы позвали меня в миг опасности, отдаю вам знание о своём имени – Юддая. Я покровительница-орёл – Бакамуне Раджальяге. Юддая Раджальяге.       Орлица молча обратилась к Сове, и та продолжила представление:       – Чтобы вы могли обратиться с любым вопросом, отдаю вам знание о своём имени – Манаса. Я покровительница-сова – Бакамуне Анущасаке. Манаса Анущасаке.       – Моё имя вам известно, поэтому не буду присоединяться к остальным Бакамуне. Однако я счёл своё имя – Сэванаэллаки – слишком длинным. Можете меня называть по Гэхувэ – по покровительственному имени.       Решил похвалиться – понял Златоуст. Не мудрено с таким-то положением.       – Златоуст, сын Растислава, – представился он, кажется, уже забыв, когда последний раз так представлялся. – А это Бажена Крепкий Кулак, Лун, Солнцеслава Соловьиное Сердце и Осока Болотная Ведьма.       – Ваши имена довольно… родственны древним наречиям, – обратила внимание Сова Манаса. – Как наши.       – Но что же это значит? – дёрнула усиками-палочками Солнцеслава. – Родственность языков?       – Скорее родственность смыслов, – оправила Сова.       – А каково значение ваших имён?       – О, всё просто! – довольно ухнула та и показала крылом на каждого из троицы по очереди. – Юддая – война. Сэванаэллаки – тень. Манаса – ум.       – Как просто, – добавила удивлённая Соловьиное Сердце.       – Нас растили как покровителей народа Островов Уса, – объяснил Гэхувэ. – Поэтому наши имена имеют значение. Юддая как Орлица заведует делами защиты, левое её крыло – сила нашего народа, а правое – могущество. Манаса как Сова собрала вокруг себя главных старейшин и мыслителей нашего народа, левое её крыло – мудрость, а правое – ум. Я – Сэванаэллаки – как Ворон собираю сведения и руковожу связями в нашем народе. Левое моё крыло – скрытность, а правое – хитрость.       Тут же Златоусту стало всё понятно. Похоже, эти птицелюди – большие любители оборачивать простые смыслы сложными словами. По крайней мере, он так посчитал.       – То есть Раджальяге заведует войском, Анущасаке – учёными умами, а Гэхувэ – соглядатайством?       – Если всё оборачивать в очень и очень упрощённые слова, то да, – улыбчиво сощурился Ворон, но в глазах его не было доброты.       – Мы взяли на себя большую ответственность, и под ликом Уруваккиявар прошу вас не принижать наших обязанностей, – спокойно и вежливо отозвалась Сова. – Мы берём на себя не просто задачи, но руководим народом, выступаем в качестве главных лиц. Тех, на кого смотрят и равняются. На кого положена вся ответственность за благополучие всех и каждого на Островах Уса.       Вот это самомнение! Златоуст не собирался вступать в перепалки, однако всё же ощутил гневный взор Солнцеславы и понял: хорошо, что у него не возникло желания спорить.       – Но для чего вы нас позвали, Бакамуне? – с горящими глазами обратилась к важным птицелюдям Соловьиное Сердце. – Разве наши скромные личности стоят вашего внимания?       – Всецело, Кошечка, всецело, – довольно подтвердила Юддая. – Но для начала стоит предоставить вам еду и кров, как положено хорошим хозяевам.       Никто не стал оспаривать, но немой вопрос возник у всех. Лишь Златоуст решился его озвучить:       – Зачем тянуть? Когда нам скажут, для чего мы нужны?       – Терпение, господин Златоуст, – похоже, Гэхувэ сразу запомнил его имя. – Сперва нам необходимо подготовить вас к путешествию на Ахасе – небеса, где мы живём.       – И как же мы туда попадём?       – Как же? На крыльях, конечно же!