I need you in my life

Трудно было сказать сразу, что больше всего нервировало МакКоя — необходимость бросить Кирка на планете, не зная, что с ним случилось и не ранен ли он, или осознание, что они останутся со Споком один на один. Только сейчас МакКой признался себе, что в повседневном общении Джим всегда прекрасно разряжал обстановку, не давая им со Споком перейти какую-то едва уловимую грань. Теперь этого буфера не было! Объяснения Спока о том, что им непременно нужно торопиться, не казались убедительными, хоть, конечно, были логичными и основывались на анализе. Впрочем, как любые другие объяснения Спока. МакКоя едва ли не тошнило от логики. Чем глубже он падал в эмоциональную пропасть, тем больше боли ему причиняла необходимость обосновывать каждый шаг с точки зрения разума, а не чувства. Синдром Таити!.. Да, Кирк, конечно, тоже устал в последнее время, но и сам МакКой был бы не прочь сбежать, вот только в какую бы часть галактики он ни подался, а с ним вместе отправится глупое сердце и замутнённое влюблённостью сознание. Он мало понимал в том, что втолковывал ему Спок, он бесконечно волновался за Джима, и ему, безусловно, было жаль тех невинных людей, которые могли бы пострадать от астероида, но как только он оставался один, его занимали совсем другие вопросы. Снова и снова он пытался найти собственное место в разумно-логичной структуре, которую представляла собой жизнь Спока. *** МакКой полагал, что весь экипаж в той или иной степени доверял Споку, однако когда они вышли на курс без капитана, он ощутил, что на самом деле среди людей растёт настороженность. Не то чтобы они подвергали сомнению решения вулканца, но абсолютно точно не могли отказаться от собственных эмоциональных реакций. Впрочем, он ведь тоже несколько раз повышал на Спока голос, не в силах сдержаться, только потому, что не мог принять решение оставить Кирка как единственно верное. Гуманность или дружба, что там руководило им в этот момент, МакКой не брался судить, но хладнокровное решение, которое, вероятно, допустил бы и сам Джим, в устах Спока обретало черты чудовищности. МакКой знал, что Спок предан капитану, но иногда неуверенность в этом порождала страшные мысли. В конце концов, Спок был вулканцем лишь наполовину, отчего бы ему не использовать хитрость, которая могла быть недоступна его расе? Прогнать подобные рассуждения было довольно просто, пока всё шло по предложенному Споком плану, но когда оказалось, что все усилия Энтерпрайз не сумели разрушить проклятое небесное тело, МакКой снова задумался. А может, Споку давно хотелось стать во главе корабля? Вдруг ромуланская зараза — а кто не знал, что коммандер ромуланского флота предлагала Споку место капитана — всё же проникла в него, сместила вулканскую преданность? Когда он вошёл к Споку, тот как раз выслушивал недовольного Скотти. Кораблю требовался серьёзный ремонт, а чёртов астероид продолжал двигаться всё тем же курсом, обещая в итоге уничтожить и Энтерпрайз, и планету на своём пути. И Кирка, если тот вообще ещё был жив. Спок сидел в такой напряжённой позе, что МакКой засомневался, однако всё равно не смог сдержать накопившееся возмущение и начал с той самой фразы, которую обдумывал, пока шёл по коридору: — Спок, вы пошли на свой взвешенный вулканский риск и проиграли. Вы погубили нас, эту планету и Джима. — Я за всё это отвечаю, доктор, — с напряжением в голосе отозвался Спок, так и не посмотрев на него. МакКою больно было видеть его в таком состоянии. Внезапно он понял, насколько несправедлив и неправ. Все эти обвинения, что он собрался швырнуть Споку в лицо! Какая глупость! Недостойно не только врача, но и вообще человека. — А я отвечаю за здоровье экипажа. Вы себя совершенно заморили. Вы нуждаетесь в отдыхе! Вместо того чтобы ответить Спок обратился с приказом к Чехову. — Назад к этой планете? — МакКой был поражён. — Но без двигателей это займёт месяцы! — Пятьдесят девять целых и двести двадцать три тысячных дня, а астероид всё время будет на четыре часа позади нас, — холодно ответил Спок. Сколько бы МакКой ни возмущался, Спок уже составил новый план, и теперь невозможно было с ним спорить. Раздираемый собственными чувствами — яростью, любовью и беспокойством — МакКой предпочёл покинуть каюту Спока, потому что иначе мог окончательно сорваться и кинуться на него. Какая жалость, что вулканского смертельного захвата на самом деле не существует. *** Вернувшись к себе, МакКой обессиленно сел на постель. Пятьдесят девять дней! И скорее всего за всё это время у Спока не найдётся ни одного мгновения, чтобы… Выругавшись, МакКой задержал дыхание, стараясь успокоиться. Если представить, что существует судьба, то разве это не её прямой знак, не время, которое ему нужно потратить, чтобы задавить в себе всякие чувства кроме дружеских? Или хотя бы привыкнуть не вплетать физическое желание. Разве ему не дано время, которое поможет разобраться в себе? Самоубеждение или самообман, чем бы это ни было, оно всё равно не работало. *** День за днём… Спок словно решил уничтожить себя. Он отказывался от еды и вряд ли спал, сколько бы МакКой ни просил его. Выдерживать такое чудовищное напряжение было совершенно невозможно. Сам МакКой тоже находился в пограничном состоянии, вот-вот грозящем перейти в нервный срыв. Хорошо, что запас медицинских препаратов позволял ему хоть немного скорректировать собственное состояние. Хуже всего было то, что и весь экипаж оставался недовольным и даже позволял себе резкие замечания. Они обвиняли — осознанно или нет — Спока во всех неприятностях, отказываясь принять то, что в том положении, в котором они вообще оказались, его действия наверняка были оптимальными. Особенно тяжело приходилось в то время, когда Энтерпрайз погружался в сон. МакКоя душило одиночество и чувство ненужности, он не мог уснуть, не приняв снотворного, самого сильного из имевшихся на борту. Что вообще помогает людям пережить подобный стресс? МакКой знал, что близость, но Спок сейчас даже не удостоил бы его взглядом. Все эти бесконечные часы МакКой погружался на дно одиночества, ему приходилось смаковать его горький вкус, пить его взахлёб. Все эти мысли о том, что он сумеет справиться, отказаться или что там ещё… Это была бесконечная, опрометчиво высказанная глупость. Невозможно. Ни вырвать из самого себя корни ядовитой зависимости, ни уничтожить желание, которое возникало даже сейчас, когда он видел Спока погружённым в себя настолько, что тот едва реагировал на вопросы. И, самое плохое, МакКой знал, что не имеет никакого права вываливать на плечи Спока ещё и собственную эмоциональную карусель. Нет, ни сейчас, ни когда-либо позже, если у них всех будет какое-то позже. Снова приходило время сна, снова он боролся с собой и опять вкалывал себе снотворное. *** Наконец МакКой потребовал от Спока полного обследования. Он был уверен, что даже хвалёное вулканское здоровье уже давно расшаталось. Однако сколько он ни ждал в медотсеке, Спок не появлялся, так что пришлось самому идти к нему. — Я думал, вы пошли в лазарет, — ворвался он в каюту, не обнаружив Спока на мостике. — Сейчас не время, доктор, — обернулся к нему Спок, сложив руки на груди. — Я должен разгадать символы с этого обелиска. Это очень сложный шифр. МакКою показалось, что Спок даже не понимает, как много прошло времени, что он находится в пограничном состоянии разума, когда уже начинают теряться возможности трезво оценивать ситуацию. Он взорвался: — Вы занимаетесь этим с тех пор, как мы легли на курс обратно к планете. Пятьдесят девять дней! — и он мог бы многое добавить про эти дни. Про каждый из них, про любой отвратительный час, который сам провёл, терзаясь и мучаясь. — Я знаю, доктор, — чуть устало отозвался Спок, и в его голосе прозвучало что-то вполне человеческое. И сразу пропало: — Но знаю и то, что, когда мы прибудем на планету, у нас останется только четыре часа, чтобы её спасти, — МакКой не ответил. Спок чуть склонил голову и прошёл к столу. — Думаю, ключ в этих знаках, — пояснил он почти с мягкостью, точно подозревал, будто МакКой не в состоянии понять этого. — Вы их не разгадаете, если убьёте себя, — вздохнул МакКой. — Вы неделями почти не ели и не спали. Если вы не прекратите, то свалитесь! — Я не голоден, доктор, — Спок опять гипнотизировал изображение обелиска на мониторе. — В состоянии стресса вулканцы могут не спать неделями. МакКой подавил отчаяние и вытащил трикодер. Возможно, строгие показания прибора способны убедить Спока лучше? Как иначе заставить его дать себе хотя бы пару часов на отдых? Как объяснить ему, что МакКой, уже потерявший друга, не желает терять ещё и… — Ваш вулканский метаболизм так низок, что его не измеришь, — сказал он. — А уж давление… Спок прервал его: — Физическое состояние не имеет значения, а обелиск имеет. МакКоя поразили эти слова. — Мой диагноз, — заявил он, чуть повышая голос, — истощение, вызванное чрезмерной перегрузкой и чувством вины. Вы вините себя за поломку корабля, — и в этот момент МакКой не мог не добавить: — Так же, как винили вас мы, — он уже давно увидел, насколько это чудовищно, потому поспешил договорить: — Но мы ошибались. Вы приняли ответственное решение. Джим сделал бы то же самое. Приказываю вам отдохнуть. Если бы речь шла о человеке, МакКой затащил бы его в постель силой. Но со Споком не стоило даже пробовать. Однако Спок словно согласился, по крайней мере он оторвался от монитора и прошёл к кровати. Подавив желание остаться, МакКой вышел из каюты, в общем-то не слишком уверенный в том, что упрямец действительно пролежит хотя бы минуту. *** Полчаса МакКой терзался тем, что не позволил себе проследить за Споком. Или даже лишил и его, и себя возможности прикоснуться друг к другу последний раз, ведь о каком-либо успехе в деле с астероидом не стоило и думать. Разве можно было поручиться, что вулканцам абсолютно не нужна такая близость? Не выдержав, МакКой вернулся в каюту Спока и застал его сидящим с вулканским инструментом на коленях. В первый миг у него зародилась мысль, что стресс всё же сломал Спока и разум того помутился. — Я велел вам поспать! — возмутился он. — Вы велели мне отдохнуть, — поправил Спок. — Символы на обелиске — не слова. Это ноты. Осознав сказанное, МакКой невольно залюбовался Споком. В нём словно зажглось что-то, настолько он был воодушевлён решением головоломки. То, что можно было принять за безумие, на самом деле оказалось радостью. Или чем-то очень на неё похожим, если уж считать саму радость недостойной вулканского логичного разума эмоцией. И нельзя было сдержаться и не поощрить Спока, МакКой не сказал бы, что ему интересно послушать о нотах-словах или древней цивилизации Хранителей, разбрасывавших семена жизни по всей галактике, но видеть, что Спок вновь способен вдохновлённо излагать подобные вещи, что он спокоен и открыт, а не до болезненного напряжён, было невероятно приятно. Пятьдесят девять дней подходили к концу. МакКой ровным счётом ничего не добился, его влюблённость только стала крепче. Возможно, это уже не будет иметь никакого значения, ведь никто не поручится, что у них получится исправить произведение Хранителей… *** Глядя на то, как Кирк прощается с женщиной, которую успел назвать женой, МакКой ощутил необыкновенную горечь. Когда они признавались друг другу в последний раз, сам МакКой скорбел вовсе не о том, что скоро Мирамани умрёт. Он в этот момент жалел самого себя. Разве когда-нибудь он услышит что-то подобное?.. Они вернулись на корабль, и Кирк отправился к себе, попросив никого не беспокоить. Энтерпрайз всё так же требовал ремонта, и путь до ближайшей базы был неблизким. МакКой закончил с журналом и отправился в свою каюту, не забыв прихватить снотворного. Если бы у него хватило духа, он бы принял чрезмерную дозу. Он вошёл к себе и стянул джемпер, намереваясь сразу же принять препарат, но тут из тени выступил Спок. — Я подумал, — начал он, и МакКой сразу же понял, что не вынесет никакого логического объяснения. Что это сломает его, сведёт с ума. — Замолчите, — отрывисто бросил он, шагнув к Споку ближе. — Что бы вас сюда ни привело, ни слова больше.