Доктор с Монтегю-стрит

Блог доктора Джона Х. Уотсона: Открыть газету, чтоб прочитать историю, которая является чем-то, чего вы боялись и на что надеялись в то же время, – странное чувство. Я не совсем уверен, что сказать. С одной стороны, я просто хочу оставить всё это, с другой, мне никто не позволит такого. Потому скажу только вот что. Шерлок Холмс всегда был и остается моим лучшим другом. Никогда, ни разу он не фальшивил, исключая те случаи, когда требовалось притворяться, чтоб добыть информацию. Не думаю, что его это беспокоило, когда он был в настроении лодырничать. То, что говорилось обо всём происшедшем, и вызывало во мне отвращение, и при этом переполняло чувствами. Те, которые полагали, что память о мертвом, который лучше, чем сами они когда-либо надеялись быть, достойна насмешек и оскорблений, пусть убираются прочь. Те, кто переметнулся теперь на другую сторону, вместо того, чтобы думать своей головой во всей лживой истории с Ричардом Бруком, пусть сделают выводы для себя, и в следующий раз, черт возьми, разбираются поначалу, и не подхватывают вранье. Вы журналисты. Так действуйте, как им подобает. Тем же, кто всегда верил в Шерлока и уважал мое право на частную жизнь, в то время как я оплакивал его гибель, спасибо.

Доктор Джон Уотсон.

Оливер, это мой единственный комментарий для публики. Можешь напечатать его. Я должен тебе выпивку, если мы начнем считать снова по каждой стране. Если нет, ты должен мне три. (За ту поездочку в Нава-и-Баракзайи, за время в Майванде, и за ту реально безумную ночь в Кабуле, в которой, я клянусь, когда ты возвратился, на тебе были чужие штаны. Я не говорю о Чагчарене – ты знаешь, что я имею в виду).

Дж.У.

________________________________________ ________________________________________

Иногда Мира думает, что доктор Уотсон – самый грустный, самый одинокий человек на свете. Он был здесь, на Монтегю-стрит, почти три года теперь, придя к раздробленному сообществу и, отдав этому часть себя, смог сплотить его. Она словно бы чувствует его кожу – в желтой краске, расчертившей дорогу; его сухожилия держат здание, в котором она пребывает теперь, но никогда не встречала проявления его сокровенных чувств. Это, подозревает Мира, та его часть, которую он держал завернутой и отделенной от прочего в жестянке из-под печенья, которую она видела лишь однажды. И есть особые времена, как теперь. Он только что вошел с черного хода, потирая руками лицо, и буквально рухнул, словно еле стоял на ногах, и откинул голову на спинку кресла в невзрачной комнате, что считается здесь помещением для персонала. Мира хочет к нему подойти, но останавливается, когда он говорит, не двигаясь: — Пять минут. Пожалуйста. О. Конечно. Сегодня пятое июня. Не так много осталось. Уже вечер, десятый час, доктор Болди-Крус только что закончила последнее назначение и ушла домой. А доктор Уотсон в пять утра возвратился с экстренного вызова, и его вызывали еще раз, полтора часа назад. У среднего ребенка Энтони – кистозный фиброз, и в последнее время его состояние резко ухудшилось. — О. — Она прижимает руки ко рту, понимая, что, должно быть, только что произошло. — Когда? — Полчаса назад. — Он встает… так встает, как она еще никогда не видела. Обычно он такой бодрый. А тут словно вдруг постарел. — Я думал, что оставил всё это позади. — Он наклоняется над металлической раковиной рядом со шкафом и чайником. — Видеть, как умирают дети. Но, по крайней мере, это было мирно. Ей очень не хочется говорить об этом, но почему-то она все-таки спрашивает: — Мирно? — Во сне. Он просто уснул – и всё. Ни крови, ни криков. Я почти забыл, что смерть ребенка может быть и такой. Он поворачивается и ослабевает, а затем напряжение возвращается, и он нервно обходит их маленькую комнату с бледными персиковыми стенами и низкими стульями, как были, ей помнится, в классной комнате начальной школы, в тех немногих особенных случаях, когда ее просили что-то оттуда взять. — Это – то, что вы видели? — спрашивает Мира, возвращаясь к их старой привычке, и переходя на язык, состоящий из гор, песка и пыли. — Там? Как подрываются, умирают дети? К этому он привык? То, что мальчик умер так мирно, для него – аномалия, которую он почти не приемлет. — Нет! — Доктор Уотсон внезапно поворачивается к ней, продолжая теперь уже мягче. — Нет, такое тоже бывало, но нечасто, в основном, там было красиво. — Красиво? — Как кровь и смерть могут быть красивыми? Золотые свадебные драгоценности, которые, она надеется, сама наденет однажды, красивы; молитвенные коврики, что используют ее братья и ее отец, красивы. Описания неба и звезд, которые она только видела на снимках, красивы. — Я не о том. — Он, наконец, садится и слегка расслабляется, в той позе, которую она про себя называет позой «спокойствия и преподавания». — Но силуэты гор на фоне заката были красивы; и цветущие миндальные деревья. Несмотря на то, что они означают, красивыми были и цветущие маковые поля, и взлетающие голубиные стаи – несмотря на следы, что они оставляли после себя. Минареты, когда их заливало солнце, даже если большинство из них частично были разрушены. Когда я думаю о многих местах, где я бывал в этом мире, а я видел многое, Афганистан – одно из моих любимых. [1] — А какое же ваше самое любимое место в мире? — Мира не уверена, что заставляет ее задать этот вопрос, возможно, уверенность, что, если она не отвлечет его, то он снова будет шагать с темнотой в глазах. И лицо его тут же становится замкнутым, отдаляясь от тех светлых воспоминаний, которым он предавался минуту назад. — По правую руку от мертвеца. И второй раз за вечер Мира потрясена до слез, которых она не должна показывать. Доктору Уотсону и так уже достаточно грустно, он не должен нести еще и ее боль, потому что он, не колеблясь, сделал бы это, она уверена. Снова принял бы всё на себя. Даже после всего, что он сделал для них, после всех вещей, что в ответ они сделали для него, он всё еще самый одинокий и самый грустный из людей. — Но бесполезно желать невозможного. Он склоняет голову на секунду, а затем встает, направляясь кружкам, заполонившим раковину. И прежде чем она успевает сказать: «Не надо, я всё сделаю», звонит его телефон. — Грег? — говорит он, взглянув на экран и поднимая к уху мобильник. Ах, красивый детективный инспектор с серебряными волосами. Вики Лоуренс влюблена в него. Фактически, большинство из женщин постарше краснеют, когда он говорит с ними, обедая с доктором Уотсоном или в пабе за те семь месяцев, как эти двое мужчин снова стали поддерживать отношения. Он часто бывает рядом. Она не винит этих женщин. Он… как это сказала Рашида? Вкусный. Доктор Уотсон слушает очень тихо, и лицо его на глазах бледнеет. — Они не могут, — говорит он, и голос его как оголенный провод. — Грег, они не могут. Нет, ты не понимаешь, моя лицензия – это всё, что у меня еще есть. Забери ее, и у меня ничего не останется. — Его голос стихает, и он, склонив голову, прислоняется к раковине. Она еще не видела его таким сломленным, даже когда он плакал после письма, даже несколько минут назад, после смерти Тони Чамберса. В его голосе звучит ужас, словно при панической атаке. — Я не смогу сделать этого снова. Это почти убило меня в первый раз; и я к этому не вернусь. — Смех, горький и ожесточенный, и даже не смех, только звук, который должен был бы им стать, но не становится. — Грег, я был калекой с оружием и медицинской степенью, и больше ничего. — Мира спрашивает себя, понимает ли он, как это звучит. — Как скоро они будут здесь? Почти тут же разговор завершается, и какое-то время он разглядывает мобильник, что держит в руке, словно бы взвешивая его ценность. А затем мгновенно, резким и сильным движением, швыряет его в стену, без слов, лишь с каким-то рычанием, полным гнева и боли. Мира вскрикивает. Она никогда не видела его настолько сердитым, на грани потери контроля. Он поворачивается, на ее глазах становясь опять доктором Уотсоном, настолько стремительно, что это еще больше пугает, потому что занимает буквально мгновение. — Простите. О господи, Мира, афсос меконам. /*afsos mekonam – «я сожалею» (на языке дари)*/. — Он стоит перед нею, всё еще замерев, делая каждое движение так медленно, чтоб она могла видеть заранее каждый шаг. Он порой так быстро меняется. Приседает возле осколков разбитого телефона, достает оттуда сим-карту и вкладывает в ее руку, закрывая вокруг ее пальцы, словно это цветы, которые открываются ночью, закрываясь с наступлением дня. — Мне нужно, чтобы вы позаботились об этом. — Он смотрит ей прямо в глаза, слегка наклоняясь к ней, и оглядывается в сторону черного хода, словно видит сквозь стену другую сторону узкого переулка и может сказать, что грядет. Затем снова глядит на нее. — Через минуту детективный инспектор Армстронг – та скотина, что всё тут вынюхивала, – ворвется сюда со своими приспешниками. И всё разгромит, особенно мой кабинет. Мира. — Она смотрит на него с неотрывным вниманием, отмечая, что глаза его теперь совершенно спокойны. Он знает точно, что будет с ним. — Мне нужно, чтобы вы отсюда ушли. Немедленно. После того, как они уйдут, вставьте это в телефон и позвоните Майкрофту Холмсу. Сможете это сделать? Она кивает, вздохнув глубоко, и снова кивает, осознавая всё это. Она должна быть храброй, как дедушка, Падар-калаан, /*«дедушка» на языке дари */ когда к ним пришли Советы, и ее семья должна была уходить. Он нес сообщения. Теперь – ее очередь. — Я могу это сделать. — Хорошо. Код доступа – 0601. Запомнили? [2] Он верит в нее, понимает она. Джон Уотсон может быть самым грустным и одиноким в мире, но он очень верит в людей. Он доверяет им. — 0601, — повторяет она и задается вопросом, сколько раз его подводили, если это – одна из причин, почему он… ну, в общем, почему он такой. И она не хочет удлинять этот список. Убрав маленькую частичку металла в свою косу, [3] захваченную резинкой, она идет, чтоб собрать свои вещи. Доктор Уотсон может позволить, чтоб немногое из того, что принадлежит ему здесь, уничтожили, как, наверное, сделает Армстронг со своей командой головорезов, но в ящике у нее – фотографии ее и Рашиды, прилепленные не раз и не два синими стикерами к монитору компьютера на передней панели, и они не должны пострадать. — Не волнуйтесь. — Аллах! — Мира задыхается и оборачивается. Доктор Уотсон находится позади нее, сидя на одном из стульев в комнате ожидания, просто сидит там и ждет. — Большая часть их свидетельств против меня необоснованна. Просто я слишком много знаю, и им нужно, чтобы я не стоял у них на пути. Для них очень удобно убрать меня на несколько дней и, если им повезет, то лишить меня медицинской практики. — Необоснованна? — Да. Незаконна. Предвзята. И держится на том зыбком факте, что Шерлок был мошенником. А также на некоторых вещах, которые он привык хранить в квартире. Это сработает только, если они будут раскрывать свои карты крайне осторожно. — Доктор Уотсон никогда еще не упоминал его так небрежно. Если он когда-либо говорил о нем, то всегда это было: «очень близкий мой друг», «мой хороший друг» или даже «мой лучший друг», и всегда в настоящем времени. — Здесь, к тому же, личные счеты. Его младший брат сильно зол на меня. Он жаждет мести. — Доктор Уотсон смягчается вдруг, он устал. Лицо его прочертили глубокие линии, как на картах с вершинами гор, которые она видела на уроках географии, прежде чем она забросила ее ради истории. Он устал, понимает она. Он не стар, ему только сорок один, но он мог бы уже иметь семью и ребенка-подростка. Хрупкий, понимает Мира. Не в том смысле, как пишут иногда на коробках, содержащих предметы, которые могут разбиться, и заставляющем бережно держать на ладони маленькие стеклянные фигурки, но хрупкий в том смысле, что может сломаться, если только позволит это себе. Он сейчас близко к этому. И она не хочет вот так его оставлять. — Я – Иуда? — шепчет она в болезненную пустоту между ними. То была ее первая Пасха в начальной школе, когда она впервые услышала эту историю, но лишь несколько лет спустя действительно поняла ее, обращаясь к маме, когда вещи в Коране находились в противоречии с тем, что она когда-то узнала в школе. Мама ей объяснила, что они верят в разные вещи; история была той же самой, но идеи другими. Мира помнит Гефсиманский cад хорошо, потому что ей всегда нравились истории, герои которых, оказываясь на краю, могли там удержаться, оставаясь верны себе. Поступая правильно, а не ища себе легких путей. Служа Правде, не Лжи. Доктор Уотсон – это словно бы воплощение такой силы характера. Он напоминает ей книги по истории и это, наверное, одна из причин, почему он так нравится ей. — Тот, кто предал? Нет, нисколько. Какое же это предательство, если я говорю вам, что нужно идти? — Он смотрит на нее, настолько спокойный, что это кажется нереальным. — Мне выйти через черный ход или через главную дверь? — Через главную, — говорит он. — Так, как обычно. — Если я выйду в переулок, то смогу забрать фото на вашем столе. Он выдыхается. Не явно, но сеточка сосудов покрывает его глаза, и к концу этой ночи, они будут словно мелкие трещины на стеклянной рамке. Фотография – превосходный пример живого, непостановочного снимка. Она хорошего качества, и снята одним из полицейских фотографов на месте преступления; маячки спецмашин на заднем плане бросают на всё синие и красные отсветы. На фото – доктор Уотсон, бросает взгляд на другого человека, улыбаясь ему, глаза его светятся, и выглядит он намного моложе и гораздо живее. Другим человеком может быть только Шерлок Холмс, но совсем не такой, каким она помнит его, не тот странный человек, что, как призрак, обитал в этом доме, и не тот, кто нашел потом свадебные драгоценности ее мамы, украденные из их машины, работая практически за еду, а затем аристократически и немного натянуто усмехался утром с газетных страниц. У этого Шерлока Холмса на щеках небольшой румянец, а глаза мерцают от подлинной, настоящей улыбки. Он смеется! Как и доктор Уотсон. На этом снимке схвачен момент, когда они вместе смеются, ни о чем не заботясь. Мира представляет себе, как это фото разорвут пополам, а потом и на более мелкие части, что, конечно, случится, если здесь оставить его. — Идите. — Джон. — Она понимает, что существуют правила, и называет его по имени, только если вещи действительно плохи. — Я знаю, Мира. — Вот оно: принятие. — Я знаю. Вы должны идти теперь. — Только полминуты… — возражает она. — Теперь. — Его голос становится резким, будто команда. — Идите. Мира подчиняется. Но она уходит недалеко. Ярдах в десяти, с другой стороны дороги, она бросает сумку в высокую, по колено, траву, и скользит туда, в сумрак. Солнца уже нет, оно скрылось. Она чувствует себя героиней тех старых фильмов, что так нравятся Майклу, с роковыми женщинами. То, что ей видно в окно, что происходит в здании, это просто случайность. Таким образом, она наблюдает, как почти вышибают дверь, и доктор Уотсон поднимается им навстречу, как человек, спокойно ожидающий конца мира. Он поднимает руки и Армстронг бьет его раз, другой, коленом в живот, и доктор Уотсон принимает это, позволяет им, когда они начинают потрошить обивку на креслах в поисках несуществующих наркотиков. Это – ход в игре, которой она не понимает, чья-то вендетта против лучшего человека из всех, кого она знает. Действительно хорошего человека, даже если ему – по его собственному признанию, после той блестящей статьи в «Гардиан», – доводилось красть, даже если они видели, что он убивает – с легкостью кого-то, привычного к этому. Что он мог сделать, чтобы так разъярить их? И кто, в аду, обладает властью, большей, чем у полиции? Власть. Человек-с-зонтом. Майкрофт Холмс. Странный, шикарный, лощеный, тот, кто, кажется, управляет камерами наблюдения, появляясь время от времени, и его игнорирует доктор Уотсон. Он не нравится ей, потому что как будто не нравится доктору. Почему, она не знает, если он брат Шерлока Холмса, то доктор Уотсон должен был бы рад видеть его, как она стремилась бы видеть сестру Майкла, если, не приведи Аллах, тот умрет. Ему, конечно же, нравится миссис Холмс, седовласая женщина, которая приезжает, чтобы вытащить доктора на обед в смехотворно шикарных местах, вроде «Ритца», только чтобы увидеть, как тот смущен, а затем рассказывает ему истории, ну, Мира не знает, какие, но знает, что, вернувшись оттуда, тот улыбается, хотя и немного, но искренне, от души. Она открывает заднюю крышку своего телефона, заменяет сим-карту, вновь включает мобильник, набирает 0601, и вот связь, наконец, установлена.

________________________________________ ________________________________________

Второй раз он в тюремной камере. Он был в комнатах для допросов с обеих сторон стола, но это – белые стены, металлические прутья на маленьком окошке, тяжелая дверь; настоящая клетка. В последний раз (кроме того случая в 1996 году), он сталкивался с такой комнатой, когда Шерлок описывал предыдущих обитателей по дороге домой, в такси, после того, как Джон вытащил его из тюрьмы. А теперь он в такой камере, и остается лишь полагаться на Майкрофта – Майкрофта, – чтоб тот его вызволил. Но всё это неважно. Его мысли вращаются вокруг одного, словно пойманные в ловушку: это может означать потерю его медицинской лицензии… Вновь и вновь он напоминает себе, что, если это случится, всё, что останется у него, это имущество двух мертвецов. Потому что, когда он давал клятву по окончании военно-медицинской школы, он стал тем человеком, которым является. Если они заберут у него это, заберут доктора , как забрали уже капитана и лучшего друга, то кто он тогда, черт возьми? Он не знает, кто он, без права быть доктором Джоном Уотсоном. Джонни Уотсон был ребенком, который был полезен, когда отец его бывал трезв, и напоминал о своей матери, когда отец был пьян, – напоминал о ней и был нежелателен на ее месте. Теперь он ни тот, ни другой. Он больше не знает, как быть кем-то из них. И не хочет этого. Если есть одна вещь, которую он ненавидит в Моране, и Армстронге, и Мориарти, то это – помимо очевидного, – то, что они называют его Джонни, потому что это заставляет его вспоминать о перегаре, которым несло от отца, и его голосе, поющем и воющем, и хриплом, когда тот плюхался на диван с бутылкой в руке: «Почему ты здесь, Джонни? Почему ты вместо моей Бонни?» А затем тот щурился, всматриваясь в него, и заваливался, начиная петь: «Ма-а-я Бо-о-нни лежит на дне мо-о-оря. Ма-ая Бо-о-онни на дне-е ма-арском. Так верните мне ма-а-ю Бо-о-онни…», невнятно и не в лад. Как здесь холодно. Интересно, делают ли это нарочно, чтоб доставить ему неудобства. Потому что, сколь бы ни хотелось ему уверить себя, что зимние ночи в горах Куша и на обширных равнинах сделали его неуязвимым и к жаре, и к холоду, это было бы ложью. Он вернулся пять лет назад. Его тело снова акклиматизировалось. Холод лишь заставляет болеть плечо, в тех местах, где металлические пластины скрепили основание и верхние части левой лопатки, словно ледяные пиявки впиваясь в его костный мозг. Джон немного откидывается назад, игнорирует браслет наручников, приковавших его к стулу, и, скрестив ноги, начинает чуть заметно и осторожно разминать свои мышцы, чтоб прогнать и холод, и панику. Они не могут отобрать у меня лицензию, или кем я буду тогда? Его работа врача была его жизнью. Всей жизнью. Господи, он походит на неудачника-пессимиста, каким, он поклялся в университете, он никогда не будет. Но его жизнь далека от того, что он тогда представлял себе. В те времена он шутил и смеялся, наслаждаясь свободой университета, любимым делом и возможностью распоряжаться собой. Он был всё еще молод, действительно молод, у него сияли глаза, и он жадно поглощал каждую крупицу знания, которая только была доступна, и, конечно, его жизненные ожидания были совершенно другими. Хотя вряд ли у него был какой-то особый план, кроме просто жить. Что же, это осуществилось. Ему уже перевалило за сорок – это больше, чем выпало многим другим. Он поднимался на вершины, преследовал преступников, спас много жизней – и несколько отнял. Он не хотел останавливаться, но происходящее обернулось против него. Больше нет в его жизни ни армии, ни Шерлока, и приличным плацебо стала только его работа на Монтегю-стрит, этого, казалось, достаточно. Но теперь его угрожают лишить и последнего. У него не будет больше убежища. Этого не случилось бы, если б он не выступил против Морана лет десять назад. На краткий миг он спрашивает себя, стоило ли это того, но затем вспоминает о лице капрала Софи Хэдли, сидевшей в отгороженном закутке крошечной полевой больницы, позволяя ему обработать ее ушибы, – которых у нее не должно было быть, – и мальчиков, столь же храбро державшихся, когда он обследовал их. Вспоминает ту вечеринку, что они устроили в лагере, когда Моран ушел, наконец, – бесславно, изгнанный и лишенный всех званий и воинской пенсии, более не полковник… и костер пожирал все следы его пребывания. А они распивали раздобытый тайком алкоголь, танцевали и пели в сопровождении музыки, что смогли извлечь из всего, что было у них под рукой, так, как могут лишь те, кто находится каждый день между жизнью и смертью, и смерть может в любую минуту прийти за каждым из них. То, что сделал Джон, вызвало смертельную вражду между ними, и хотя он не видел Морана долгие годы, он теперь может чувствовать, сколь стремится тот утопить его. Лязгает замок на двери, и та тяжело открывается. На пороге – двое мужчин. Они похожи, и своим выражением, и тем, как стоят, сложив на груди тяжелые руки. Слева – Армстронг и справа – Моран. Джон сидит, прикованный к стулу наручником, в клетке, достаточно маленькой, чтоб он мог почти прикоснуться к стенам, вытянув руки. Единственным его оружием является стул, глупо не прикрепленный к полу, и его, вероятно, можно использовать при нападении, хоть наручники и ограничивают движение запястья. Джон ждет. — У тебя влиятельные друзья, Уотсон, — говорит Армстронг, подходя, чтобы освободить его руку. — Я, признаться, думал, что у папа достаточно власти – он все-таки рыцарь, и всё такое. — Он подается вперед и снова прищуривается. За его плечом лицо Морана выглядит каменным, он – как хищник, высматривающий добычу. Неприятное чувство. — Но кто-то, кого ты знаешь… забирает пирог. Джон смеется. Он не собирался, но ничего не может поделать, потому что это было той шуточкой, какой Шерлок доводил бы братца. И Джон просто кивает. — Да-да, именно так. То, что этим двоим не понять смысла шутки, только делает всё еще лучше. — Ордер отозвали как раз в тот момент, когда мы собирались наведаться к тебе в дом. Это ли не удача? — Улыбка превратилась в усмешку, на которую столь же неприятно смотреть. И Джон мстительно вспоминает одну из своих изначальных ассоциаций, когда Армстронг показался ему чем-то вроде букашки, на лету разбившейся о ветровое стекло идущего на хорошей скорости автомобиля. Только брызнуло. Что весьма хорошо. — Несомненно, — отвечает Джон. Он хочет выйти отсюда. — К сожалению, в вашем смехотворном медцентре ничего не нашли. Так что вы свободны, и все обвинения сняты. — Армстронг выглядит разочарованным, словно он предпочел бы, чтобы Джон сидел в этой клетке до конца своей жизни. А вот Моран, похоже, хочет, чтоб он был мертв. Что же, холодно думает Джон, ведь обратное тоже верно, это надо признать. Детективный инспектор отходит в сторону, и Джон встает, потирая запястье и восстанавливая кровообращение. Джон проходит мимо Армстронга и оказывается перед Мораном, который и не думает двинуться с места, чтоб его пропустить. Он высокий, волосы цвета стали, худощавый и крепкий, с острыми глазами. Это снайпер, который привык убивать, и никогда не промахивался. — Уотсон. — Моран. — Я должен был догадаться, что за всем этим стоял ты. С самого начала. Джон чувствует, что его позвоночник становится жестким, как титановый стержень. — О чем ты? — Тебе мало было разрушить мою карьеру в армии, ты еще помогаешь убить моего патрона, а затем идешь, чтоб разрушить мой чудесный, налаженный трафик. И все ради того, чтобы разобраться со мной. Или же ты просто святоша в белых перчатках. На полу – ужасный линолеум ядовито-зеленого цвета, какой бывает обычно в туалетах дешевых офисов. И Джон краем глаза всё еще видит Армстронга, возвышающегося позади. — Ты вредил себе сам. — Нет. Ты это делал. Хоть вообще-то мне следует поблагодарить тебя. Если б я не стремился отплатить тебе и тебя уничтожить, никогда бы не встретил Джима. Что, разве ты не догадывался? — В усмешке Морана появляется безумное ликование. — «Милый Джим, устрой так, чтоб военного медика Джона Уотсона подстрелили, а уж я с тобой расплачусь – предлагаю свои услуги снайпера». Ну, я думаю, ты поймешь остальное. Гнев вскипает в Джоне, испепеляющий, яростный. Слова Морана отравляют его, словно яд смертоносной змеи. — Значит, это был ты. — Он думает о конвое, в котором участвовал, о первоначальной ослепляющей боли, об осколках в бедре, о наложенных кое-как повязках и нехватке обезболивающего, о других, кому нужна была его помощь, об отчаянии и горячке боя. Вспоминает некоторые из видений, сводящих с ума, потому что он горел в лихорадке, о последовавшей малярии, от которой не было помощи, потому что он не мог проглотить никаких таблеток, и его постоянно тошнило. Вспоминает перешептывания врачей и сестер, говорящих, что он безнадежен. А потом – провал в памяти, и он приходит в себя уже в Бирмингеме, в больнице, и ему говорят, что случилось почти три недели назад. А затем – вторичная инфекция, приковавшая его к постели еще на месяц. Примечания в его медицинской карте, а затем и бумаги о его списании, слова которых причинили ему больше боли, чем телесные раны. Он думает об операциях, которые перенес, чтоб вернуть подвижность плечу, и мучениях физиотерапии, пересадке кожи и странном блеске на передней стороне бедра, откуда ее позаимствовали, так что цвет плеча оказался неоднородным. Он думает о других трех солдатах, что погибли в тот день. Он думает о том бессодержательном времени, когда лекарства гнали его по замкнутому кругу, голова становилась всё более пустой, а дух и тело – всё более голодными. Никогда еще он так не жаждал крови, не хотел так убить, как сейчас. Он готов задушить его своими руками, ощутить, как ломаются кости и треснет его позвоночник. Хочет вырвать ему глаза. Он бы мог сделать это и сделал бы, не будь здесь Армстронга. Но Джон знает, когда следует отложить борьбу на другое время. — Хоть, конечно, ты должен был уничтожить всю эту работу, встретив Холмса и вновь процветая с ним рядом. — Моран, наконец, отступает, пропуская его. — Он ведь мертв, не так ли? — Что? — Джон резко оборачивается к нему. — Холмс мертв, не так ли? Впрочем, это не имеет значения. Ну, имеет, конечно. Так или иначе, Джонни, — добавляет Моран, когда Джон уходит по коридору. — Мы с тобой скоро увидимся.

________________________________________ ________________________________________

Джон не знает, куда еще идти, потому что он действительно не хочет пока возвращаться на Монтегю-стрит, ему хочется бежать, и кричать, и драться, и что-то делать со всем этим... он не знает, что. Это путаная смесь облегчения и пылающего гнева, и он ненавидит ее, почти так же, как ненавидит Морана, и Мориарти, почти так же, как ненавидит Шерлока за то, что тот умер, оставив его. Потому он бежит. Со всей скоростью, с какой только может, столько, сколько он может, пока не выдыхается, наконец, отчаянно нуждаясь в кислороде. Тогда он замедляется и берет такси до медцентра. Приезжают они, когда уже совершенно темно, он выходит и расплачивается с водителем из тех денег, что были в возвращенном ему бумажнике. Светит лишь половина уличных фонарей – и окна медцентра. Внутри всё разгромлено. Это не тот поиск «запрещенных препаратов», что случались на Бейкер-стрит, 221б, здесь вспороты кресла и сорваны занавески, выпотрошено и разбросано содержимое ящиков, на полу подсыхают лужи и водоросли от разбитого аквариума, и всё выглядит, словно после бомбежки. В его кабинете всё еще хуже: перевернут компьютер, ручки разбросаны. И среди обломков – та фотография, на которой он и Шерлок смеются и так торжествующе счастливы. Это фото разорвано пополам, и осколки стеклянной рамки выглядят, словно хрупкие кристаллики льда. Джон осматривает всё это разорение – стул, валяющийся на боку в коридоре, дверь, повисшую криво и сорванную с петель, и клочки бумаги, в которые превратилась фотокопия письма Шерлока, что усеяли всё вокруг, словно конфетти на пошедшей не так, как положено, свадьбе. Он подбирает ручки, рассыпанные по столу, и ставит их снова в стакан, где им и положено быть. Он берет фотографию, рулон липкой ленты, и тщательно, – обращаясь с ней, словно с ребенком Джессики, горячим и скользким, которого принял он вот уже больше года назад, потому что она тогда отказалась и от больницы, и от акушерки, – столь же тщательно и осторожно соединяет те части, что были разорваны, разделяя на фото двух мужчин, и скрепляет их снова вместе. Он вновь устанавливает компьютер, поднимает кресло, стирает ладонью пыль и стоит так, задумавшись. Ничего, — говорит он себе. Повторяя вслух: — Ничего. Всё в порядке. КОММЕНТАРИИ [1] Афганистан. Что же мог видеть доктор Уотсон?.. (См. подборку фотографий) [2] В комментариях объясняется значение этого кода: 0601 – шестое января, день рождения Шерлока Холмса. [3] Вспомните фотографии афганских свадебных украшений – и то, какие волосы у тамошних женщин. В такую косу можно не то что сим-карту, а и весь телефон запрятать.