Доктор с Монтегю-стрит

— Теперь ты, — говорит Джон, когда возвращается в комнату, застегивая манжеты. Ему, вероятно, придется их подвернуть в медцентре, чтобы не испачкаться, но уже конец сентября, а он достаточно упрям, чтобы не включать отопление в доме до середины октября, по крайней мере. Кружка кофе стоит на его ночном столике, и над ней всё еще змеится пар. — Спасибо за кофе. — Почему ты пьешь его? — спрашивает Шерлок. Джон решает, что тому действительно нужна информация. — Я проспал только три часа после самой дикой и волнующей ночи, что когда-либо была у меня. И нуждаюсь в кофе, чтобы взбодриться. — Столько сна совершенно достаточно. — Для тебя. Думаешь, я много спал в последнее время? Шерлок отворачивается, чтобы взять полотенце, которое Джон оставил для него на кровати. Что-то в этом неправильное. Чтобы Шерлок – Шерлок! – оставил последнее слово за Джоном?.. Тосты приготовить несложно, и кто-то, – судя по записке, прикрепленной к картонной коробке, Уиггинс, – поставил полдюжины яиц и немного молока в его маленький холодильник. Времени достаточно, так что Джон берет пару яиц, молоко, чтоб смешать их в стеклянной чашке и сделать яичницу-болтунью – одну из немногих вещей, которые Шерлок будет есть по утрам, а не оставлять на обед. — Джон, — Шерлок с верхнего этажа окликает его, и, выключив газ, доктор напоминает себе, что нужно будет зайти в магазин и внести двадцать фунтов за электричество… или лучше, наверное, тридцать – теперь, когда Шерлок здесь. И идет к подножию лестницы. Шерлок, с мокрыми уже волосами, оперся на перила и свесился вниз. — У тебя не найдется лишней одежды, что могла бы мне подойти? Вся моя нуждается в стирке. — Твой халат в кладовке за дверью, — отвечает Джон. — Как съешь завтрак, я найду тебе еще что-нибудь. — У меня есть чистая пара белья, в сумке на столе, — замечает Шерлок с надменным взглядом. — Ну и? — Брось ее сюда, остальное отправишь в стирку, со своими вещами. — Почему это я должен делать это? — Потому что так меньше расходов? — ухмыляется Шерлок, и в лице его странным образом смешаны: «Слава богу за то, что я встретил тебя» и «ну, чего ты упрямишься?» — Ты же всё равно собирался стирать. Джон вздыхает, и голова Шерлока исчезает – тот отправился за халатом; что же, стиркой, действительно, нужно было заняться. Сразу же после завтрака. Он роется в сумке, оставленной на краю стола, по соседству с закрытым теперь футляром для скрипки. Небольшой ноутбук, отключенный, туалетные принадлежности, в пластиковом пакете – немного белья, одна пара отдельно, должно быть, чистая. Скомкав, Джон швыряет ее вверх по лестнице. Возвратившись на кухню, он помещает собственную одежду от поездки в Нортумберленд – господи, неужели это было только сутки назад? – в стиральную машину, громоздкую, старую и неуклюжую, которую нужно вытаскивать из-под стола, с другой стороны холодильника, и начинает готовить к стирке одежду Шерлока. На первой же рубашке – мелкие брызги чего-то на воротнике и предплечье, он откладывает ее в сторону, и берет всё наверх. — Можно в ванну теперь? — окликает он. — Да. — Голос Шерлока слышится из-за двери спальни. Джон открывает краны в ванной, чтоб вначале замочить белье в холодной воде. Можно было бы соды добавить, но сначала пусть просто отмокнет. Рубашку, наверное, не отстираешь теперь, разве что химчистка поможет, но он всё же попробует. Шерлок выходит из спальни, когда Джон идет вниз по лестнице. Его волосы высушены полотенцем, и он завернулся в халат, который Джон хранил у себя. Джон может видеть его краем глаза, и это так... странно. Очень. Шерлок проводит рукой по перилам, словно это прикосновение может вернуть воспоминания о его жизни здесь. Он странно фыркает, когда входит в кухню и смотрит на потолок. — Пятно всё еще там. Джон поднимает взгляд и видит над плитой сохранившийся след. — Да-а. Яйца? — Это вышло случайно, правда, — отвечает Шерлок, очищая всё со своей тарелки. Джон боится подумать, когда же тот в последний раз ел должным образом, если сейчас проявляет такой аппетит. Будучи не занят расследованием, Шерлок ел обычно ровно в восемь, в два и в восемь вечера, не устраивая никаких перекусов, разве что позволяя себе съесть печенья и выпить чаю примерно в четыре. Если они не обедали, это не имело значения. Но теперь Джон видит, что Шерлок явно сдерживается, хотя мог бы съесть больше. — Я отвлекся, когда готовил. Я умею готовить, — добавляет он, несколько раздраженно. — Я знаю, — говорит Джон, забирая тарелки и ставя их в раковину, чтобы быстро вымыть под проточной водой и поставить в сушилку. — Ты готовил больше, чем я. Тебе не нужно оправдываться. — Нужно, — Джону кажется, тот говорит это, совсем тихо, несчастно. — Где твой пистолет? Столь нелогичное замечание почти застает Джона врасплох. — Нет, — отвечает он на тот вопрос, что действительно задан, – призыв Шерлока, чтобы Джон бросил всё, что здесь создал, и ушел, чтоб остаться с ним. — Я не могу. Майкл со своими родителями, а Кармен в Сент-Патрике со своими детьми, и, так или иначе, она никогда не работает по воскресеньям. Только Джули могла бы выйти сегодня, но оба наших стажера – нет. У меня меньше половины штата, да еще документы за несколько дней. — Одежда, — напоминает Шерлок, и они идут снова наверх, в кладовку. Джон смотрит на выстроившиеся там вдоль стены коробки – наследие человека, что стоит теперь за его спиной. Джон наблюдает, как Шерлок разглядывает немногие вещи, которые Джон не поднял после того, как швырнул коробку и рассыпал ее содержимое. — Вот. — Джон открывает картонный ящик, на котором рукой миссис Хадсон осторожно написано: «Одежда». Шерлок поворачивается к нему спиной, держа что-то в руке. Что-то латунное, круглое, с монограммой «S.H.» . — Найдешь здесь что-нибудь, — говорит Джон резко, забирая это из рук Шерлока и оставляя открытую коробку на полу. В кухне он смотрит на часы, которые были убраны вот уже два года. Крышка – такая же, как была, но когда он открывает ее и вынимает свернутую записку, стекло треснуло. Джон со щелчком закрывает крышку, помещая часы в карман. Он оставляет записку на столе, возле футляра со скрипкой. Он не хочет думать о ней сейчас, о тайных замыслах Шерлока и его использовании слова «любил». Джон – простой человек. Видит то, что есть, и всё понимает прямо. Ни к чему удивляться. Это Шерлок способен на непредсказуемые поступки, Джон опирается на действительность, будь та скучной или безумной. Ломать голову над тем, действительно ли Шерлок говорил о любви, – пустая трата времени. — Я должен идти, — говорит Джон, когда Шерлок спускается вниз в паре старых брюк и красивой черной рубашке в полоску. Вся одежда кажется немного свободной. — А ботинки мои у тебя найдутся? — Посмотри в коробках. Это всё твое, так или иначе. — Твое. — Что? — Джон оборачивается, с рукой уже на замке. Если он задержится далее, не успеет разобраться с грудой бумаг, которые ждут его. Он терпеть не может возни с документами, но уже, как это ни грустно, привык к этому. Если жизнь, что он вел сначала студентом-медиком, потом стажером и, наконец, настоящим врачом, чему-то и научила его, кроме самых очевидных вещей, то это тому, что бумаги следует обрабатывать сразу же, пока есть такой шанс. Потому что невозможно сказать, когда выпадет время для этого. — Тут всё твое. Я оставил всё это тебе, в завещании. — Шерлок дарит ему свою странную полуулыбку, слегка робкую, если подобное слово вообще можно к нему применить. — И всё же ты здесь. — Здесь, — соглашается Шерлок, стоя в носках и в своей старой одежде. — Я – здесь, Джон. — Медленно, будто Джон может разбиться или сломаться, Шерлок повторяет тот жест, что Джон сделал когда-то в комнате смерти: наклоняется и целует Джона в лоб – контакт сухих губ на обветренной коже. — Можно я заберу часы? — шепчет он возле уха. Джон качает головой, ощущая в кармане брюк вес его часов. — Нет. — Почему? Джон задумывается. Но не отвечает. — Ради бога, ты же не мой вдовец, — говорит Шерлок резко, но не отодвигается, оставаясь рядом, так что Джон может чувствовать тепло его тела. — Как сказать. — Джон отступает и стоит у подножия лестницы. — Наверное, можно было бы это так назвать. Посмотри на меня. — Шерлок не оборачивается. — Посмотри на меня, — повторяет Джон, — и скажи мне, со сколькими из партнеров у меня были встречи с тех пор, как ты прыгнул с этой проклятой крыши. Шерлок оборачивается. — Ни с одним, — говорит он хрипло. — Немного ошибся. С двумя. Обе женщины, которых я встретил в разных барах на юг от реки, несколько месяцев назад, провел ночь, и мы больше не виделись. И с тех пор – никого, за шесть месяцев. Потому, суди сам. — Джон безрадостно, сухо смеется. — Я – твой вдовец, Шерлок. Привыкай к этому. Детектив прислоняется к двери, нахмурившийся и потрясенный. — Почему? — вновь спрашивает он, как будто никогда не думал об этом прежде. — Потому что я люблю тебя, вот, я это сказал, и мне действительно всё равно, как ты это воспримешь. — Джон снова оказывается возле стены, и Шерлок нависает над ним, в этот раз – без всякого гнева, что был прошлой ночью. — Но почему? Джон чувствует, как перехватывает дыхание и теснит в груди от охватывающей теплоты. Он никогда не задумывался об этом. — Потому что люблю. — В этом нет никакого проку, Джон. — Шерлок отворачивается от него и прислоняется к стене рядом с ним, отражая то положение, что они занимали целую жизнь назад. — Ну, это всё, что есть у меня. Ты – Шерлок Холмс, я – Джон Уотсон, и ты мог бы также спросить, почему небо синее. Я должен идти, ты сумасшедший, замечательный человек. — Джон. — Голос Шерлока на мгновение останавливает его. Он оборачивается. — Я… я не могу сказать этого. — Он выглядит настолько расстроенным, что у Джона вновь сжимается сердце от всего, что он чувствует, всех эмоций, существующих в этот невозможный момент. Жизнь кажется слишком большой и слишком маленькой одновременно. — Я знаю, Шерлок. — И Джон действительно знает, это словно написано на коже, в каждой черточке лица, и эти письмена легко прочитать. Раскаяние и – как странно – любовь в равной мере. — Я не говорю, что мне жаль. — Превосходно. — Тем не менее, это так. Честно. Джон мягко улыбается и тихо кивает. Потом быстро открывает дверь и закрывает ее за собой.

________________________________________ ________________________________________

— Ущипните меня. — Это первое, что говорит он Мире, когда та появляется. Она выглядит смущенной, но делает, как он просит, так что он ощущает острую боль от захваченной кожи. — Зачем это? — Должен был кое-что проверить. Как у вас тут дела без меня? — Прекрасно. Всё было хорошо. Да, один человек пару раз заходил, спрашивал вас. И ни с кем другим говорить не хотел. — Мира словно колеблется, а затем, заняв свое место, включает компьютер. — Скажите, доктор Уотсон, вы уезжаете? — Что? — Джон оглядывается на нее, видя ее крепко сжатые руки и взволнованный взгляд; внутри что-то сжимается. — Пару месяцев назад, когда я принесла вам чаю, оказалось, что вы отлучились, это был как раз ваш перерыв. И у вас на экране открыт был веб-сайт, где рассказывалось, как оформить визу. Потом вы проводили у нас собеседования, и вот теперь Кармен… доктор Болди-Крус, собирается работать на полную ставку… — Я вообще-то не думал об этом всерьез, — отвечает Джон. — Просто нам нужны люди, так или иначе. И…. — Ему очень не хочется объяснять это. — Знаете, иногда просто пятки горят. Полагаю, такое называют порой зовом странствий, у меня всегда это было. Потому-то армия так мне подошла. Я не уезжаю, Мира. — Он улыбается ей так тепло, как может. — Но даже если уеду, я всегда буду возвращаться. — Джон думает о человеке, оставшемся за его столом, и часы в кармане кажутся очень тяжелыми. — Вы не уедете? — Мира царственно поднимает голову, как королева, требующая, чтобы подданные повиновались ей. — Не сейчас. А что это за человек приходил? — Не могу сказать, — она пожимает плечами, словно это что-то неважное, но Джон видит, как она внимательно наблюдает за ним. — Он был дважды, вчера и позавчера. Рашида его видела в пятницу, а вчера он сказал, что теперь позвонит вам. — Как он выглядел? — интересуется Джон. Он знает большую часть Бездомной Сети, лично или по описанию, и это, наиболее вероятно, кто-нибудь из них. — Высокий, лет пятидесяти, волосы, будто тупые ножи, и он чем-то похож на этого грубияна Армстронга. О. — Мира счастливо ему улыбается. Это – одна из черт, которые ему нравятся в ней: ее способность отбрасывать все темные, мрачные мысли, что внезапно приходят на ум. — Мэри говорит, что ему предъявили теперь обвинение и уволили. Он предстанет перед судом. Это – хорошие новости, хотя Джон опасается, что его непременно вызовут как свидетеля, что, скорее всего, неизбежно. — Он не назвал себя? — Он уже догадывается, кто это. Так или иначе, всё это тянется уже слишком долго. — Нет, и это странно. — Мира выходит в приемную и поднимает блокнот, где обычно записывает телефонные сообщения. — Он оставил номер. — «Десять – ноль-восемь – ноль-девять». В этом есть какой-нибудь смысл? Джон чувствует холод в крови, когда его подозрения подтверждаются. — Да. Я знаю, кто это. — Что это означает? — Ничего. Ничего особенного. — Он наполовину отворачивается от нее, не желая быть грубым, но стремясь, чтобы эти вопросы закончились. — Это не телефонный номер, — продолжает Мира. — Это – дата, — отвечает Джон, подготовив к работе ручку. Он, конечно, недолюбливает технологии, но бумажная волокита – еще хуже. Потому, возможно, что бумаги – это нечто физическое. — Десятое августа, две тысячи девятого года. Он вскоре объявится. Всё будет хорошо. Он ждет, пока она не выйдет из комнаты, прежде чем признаться себе, что ничего хорошего, вероятно, не будет.

________________________________________ ________________________________________

Мира видит, как он появляется на пороге, и немедленно знает, кто он. Нет ни малейших сомнений. Она бы никогда не забыла его. Это было бы трудно, независимо от того, сколько лет прошло с того дня, когда он разделил с ними трапезу, вручив перед тем ее матери возвращенные свадебные драгоценности. Она была так благодарна тогда, что на свете живет Шерлок Холмс, и еще более благодарна теперь. Хотя, в то же время, разъярена. Как он может войти в их дверь, будто бы ничего не случилось, когда все эти годы отсутствовал, бросив доктора Уотсона одного? Ему не пришлось это видеть, а доктор Уотсон сказал ей – в ту ужасную ночь, когда пришел Армстронг, – что любимое его место в мире – «по правую руку от мертвеца». И вот этот самый мертвец – вполне себе из плоти и крови, очень даже живой, говорит, размышляет, двигается, прямо в этой комнате. Она вскакивает, бросаясь навстречу, прежде чем осознает это. Шерлок Холмс – худой и высокий, и на нем сейчас нет его пальто, в котором, как ей помнится, тот любил щеголять. Рука ее горит и краснеет, когда она бьет его по лицу, и звук пощечины кажется очень громким. — Мисс Хусей, — говорит он, по-прежнему невозмутимый, хотя невольно прижимает ладонь к поврежденной щеке. Крови вроде бы нет, равно как и царапин, и ему повезло, что она правша, а иначе на этой невозможной скуле был след от ее кольца. Пусть оно и недорогое, – лишь такое они с Майклом могли позволить себе, – но оно всё же тверже, чем плоть. Сделав вид, что не видит его, Мира вновь возвращается к столу регистрации. Комната ожидания пуста в этот раз. Мира не думает, что должна позвать доктора Уотсона, он не имеет права видеть его, но доктор Уотсон был таким грустным и одиноким, что однажды, после того, как Армстронг арестовал его, а она отдала телефон Мужчине-с-зонтиком и пошла прямо к Майклу, она плакала, потому что… кто-то должен был оплакать несправедливость, с которой столкнулся доктор Уотсон, и так как больше некому было сделать это, то это была она. Появившийся Шерлок Холмс исправляет одну из несправедливостей, потому она пригласит сюда доктора и оставит их на какое-то время. — Идиот, — заявляет доктор Уотсон, когда видит мистера Холмса. Это не та реакция, которой она ожидала, но хотя бы что-то. — Я думал, ты не будешь никуда выходить. Еще час или, может, чуть больше, и я буду дома. — Мне нужно было поговорить с Уиггинс, — говорит мистер Холмс, шагая по комнате. — Она кое-что узнала о Моране. Он сейчас в Лондоне. Это он убил Рональда Адера. — Подожди-ка. — Мира останавливается в дверях и поэтому видит, как доктор Уотсон преграждает путь мистеру Холмсу, кладя руки ему на плечи и заставляя того прервать бессмысленное хождение. Она видит, как на лице его появляется что-то, что было бы трудно назвать, что-то совершенно особенное, о чем пишут, наверно, в романах, хотя это умалило бы то, что сейчас между ними: что-то очень сильное и глубокое, пережившее смерть. Что-то очень хорошее, хоть и грустное иногда. Это было когда-то в эпизоде «Доктора КТО». А сейчас как будто бы происходит здесь. — Лестрейд знает, что ты это распутал? — Нет, конечно. Я решил это, просмотрев газеты. Единственное, что не очевидно, это орудие убийства, но я знаю, что это какая-то модифицированная винтовка. — Губы мистера Холмса подрагивают в улыбке, и это похоже на ту фотографию, где их сняли вдвоем. Только снимок ожил теперь. — Пневматическая винтовка, — отвечает доктор Уотсон, поворачиваясь, чтобы уйти, но мистер Холмс не отпускает его, и теперь они держат друг друга за локти и почти соприкасаются лбами. — Это был его пунктик, когда я его знал. Он ее постоянно с собой таскал, если был свободен от службы. Шерлок, я должен закончить с бумагами. Сегодня вечером больше нет назначений. Мистер Холмс отстраняется и отходит назад, чтоб взглянуть на картинки, нарисованные детьми в кабинете доктора, на голубой стене. — Тогда я буду там. Майкрофт тоже может зайти, мне с ним нужно кое-что обсудить. — Всё мое – к твоим услугам, как обычно. — Звучит, словно клятва, думает Мира. Несмотря на неловкую напряженность, что чувствуется между ними, и некоторую неуверенность в них обоих, несмотря на то, что она знала их друг без друга куда дольше, чем вместе, представить их порознь теперь кажется совершенно неправильным. — Иди домой, умник. — На Монтегю-стрит? — Конечно. — Что-то мелькает на лице мистера Холмса, но оно исчезает так быстро, что Мира не может понять, что это. Но доктор Уотсон может. — Что не так? — Ничего. — Мистер Холмс отступает небрежно, словно бы ускользая. — Шерлок... — В самом деле, Джон, всё в порядке, увидимся через час. — Он исчезает в коридоре, выходящем к глухому переулку. — Я закрою сегодня пораньше? — спрашивает она, когда доктор Уотсон пять минут спустя выходит на кухню с пустой кружкой. Джон ополаскивает кружку, вода течет ровно и гулко журчит в пустоте металлической раковины. — Что? Я не знаю. — Вы можете тоже: больше никаких назначений, и все знают, как вам позвонить. Как давно он вернулся? — Кто, Шерлок? — Нет, Элтон Джон. Конечно же, Шерлок Холмс. — Вчера вечером. Ночью. — Это объясняет, почему весь день он был столь отвлечен. Слышен тихий короткий сигнал телефона – у них обоих он одинаковый для текстовых сообщений; в прошлом это порою сбивало с толку. — Это – меня, — говорит доктор Уотсон, бросает взгляд на экран, прежде чем отключить телефон и засунуть в карман. — Я сегодня тоже уйду пораньше, — говорит он, по-прежнему чуть рассеянно, и что-то кажется ужасно неправильным. — Что это? — спрашивает она. — Ничего. — Он глядит на нее, ожидая, что она еще скажет. — Я почти всё закончил здесь. Когда соберетесь – идите. В самом деле, Мира, ничего не случилось. Лишь уже почти выйдя на улицу, она понимает, что и мистер Холмс сказал именно эти слова.

________________________________________ ________________________________________

Грег Лестрейд смотрит раз, другой. Очень тщательно вспоминает, пил ли он сегодня. Ответ – нет. Смотрит снова. Шерлок Холмс всё еще сидит на стуле, и пальцы его всё еще нетерпеливо постукивают, словно бы прижимая скрипичные струны. — Сделай что-нибудь, чего, я считаю, Шерлок Холмс никогда бы не сделал, — требует он, зарываясь пальцами в свои волосы. В том, что те уже почти сплошь седые, наполовину… вина этого человека. Наполовину же это – генетическая предрасположенность, но легче винить в том… — Грег, — говорит Шерлок Холмс. — Ты… сумасшедший ублюдок, — задыхается Грег и, не в силах справиться с чувствами, обнимает младшего, привлекая его к себе. Шерлок неловко стоит, беспокойный и нетерпеливый в его руках, словно бы дрожа от напряжения, пока всё это не закончится, а потом устремляет взгляд на него. Это напоминает Грегу более молодую версию Шерлока – сплошь бравада, и скрываемый страх, и одиночество. — Джон не вернулся домой.