Апокалипсис после нас

“Любимые, во славе своей,

По чьему облику ты часто скучаешь.

Когда твоя земная история закончится,

Присоединишься ли ты к ним в их блаженстве?”.

      — Как думаете, сэр, — лейтенант обращался ко мне так исключительно из уважения, а не из-за звания, — сколько там полосатых?              — Три роты минимум. Плюс одна механизированная.              — Не много ли на удержание какого-то жалкого парка развлечений?              — Для парка — много. Для базы снабжения – мало, — я убрал бинокль. — Используйте шнурки, ножи или приклады. Ну, думаю, и сами знаете.              — Ага. Пошли, — скомандовал лейтенант.        Мы осторожно двинулись с травяного холма вниз, прижавшись брюхом к земле. Прячась в высокой траве, двигались до железной дороги. Нам благоволила погода: была ночь, туманная, безлунная. Мы были первыми ласточками грядущего наступления эквестрийской армии. Давно пора было выбить полосатых с наших земель. Старую Эпплузу мы уже освободили, шел черед всего Юга. До войны Дикая была неплохим местечком. Большой парк развлечений под открытым небом, работающий круглые сутки. Когда война началась, парк прикрыли, построили тут кучу бараков, складов и прочего. Впрочем, старый парк никуда не делся, мы как раз двигались от железной дороги к нему. Нам дали приказ взять «языка», какого-то радиста полосатых, у которого при себе должны быть шифры и частоты их переговоров. Если командование будет знать, что собирается сделать враг, то потерь будет куда меньше. А еще если мы провалимся, то спасать нас никто не будет.

“В прекрасные дни детства

Часто они рассказывали о великой любви,

Обращенной к нашим Богиням,

Сейчас они пребывают рядом с Ними.”.

      — Терни, который час? — лейтенант тихо обратился к другому сержанту.              — Без пяти три, сэр, — шепотом ответил тот.              — У нас мало времени. Кто-нибудь видит вышку в тумане?              — Они в административном, — я показал очертания двухэтажного здания. — Оттуда весь парк управлялся.              — Нужно пройти через улицу, а их там дохрена.              — Сэр, — я обратился к лейтенанту, — позволите?              — Давай, сержант.        Я часто бывал в этом парке вместе с сестрой. Хоть это и было давно, но я неплохо запомнил улочки и проходы. Так вот, к банку было два пути: по этой улице и по маленькому переулочку, который обычно использовался как вход для рабочих. Раньше туда нельзя было попасть из-за сторожа, но теперь-то, я думаю… Нельзя было винить полосатых в том, что они сейчас спали. Скорее всего, их генерал этой ночью мирно снял портки, отметив на карте, что враг в сотне километров, а мы собирались ударить по ним уже через час. На темных улицах проще быть незаметным, если ты подкрадываешься один. Меньше копыт, меньше топота. Меньше запаха. И хоть каждый из нас, солдат, мог похвастаться тем, что нос ничего кроме пороха уже и не чувствовал, но это была бы не совсем правда. Запах полосатого я бы узнал везде… Один пони караулил тот переулок. К моему счастью, он был в состоянии полудремы, понимая, что происходит вокруг, но с трудом удерживаясь от сна. Я ударил его по носу одной ногой, а другой резко воткнул ему нож в сердце. Бушевавшая песчаная буря скрыла произошедшее от других и ловко замела следы, погребя под собой мертвеца. Я махнул Пыряле и его своре из пяти бойцов, чтобы шли за мной.       — Выходила, песню заводила… — напевал себе под нос лейтеха. Я прочитал эти слова по губам. Последний вошедший закрыл за собой дверь, и в деревянном домике воцарилась странная, неестественная тишина. — Ищем, — прошептал он.        Но вокруг было тихо. Да, за хлипкими стенами бушевала жестокая буря, но внутри как будто все вымерло. Бойцы Пырялы начали мародерствовать на первом этаже, наводя много шума. Я снял маску и вдохнул полной грудью прелого воздуха. Я хотел почувствовать в воздухе запах кого-то, кроме своих подельников, но их вонь перебивала все вокруг. Мне нужно было что-то, с помощью чего я мог бы найти притаившегося ублюдка. Между мной и этим «слышащим» не было ничего личного. Мне просто нужно было попасть на Стального Зме… тьфу, на поезд. Пришлось бы, конечно, ютиться между свежим мясом и самогоном для Орды, но что поделать. Это лучше, чем несколько недель брести отсюда до Новой Эпплузы. Главное — это по пути от Новой Эпплузы до Торфянки не попасться патрулям орды. За себя-то я не волновался: пустят на мясо или заставят работать на копях. А вот единорожку ждет участь гораздо хуже. Поет она здорово. Жаль будет, если сгинет ни за хуй собачий.

“Ты помнишь песни небес,

Что ты пел своим детским голосом.

Любишь ли ты гимны, которым они тебя учили,

Или песни земные выбор твой?”.

До второго этажа эти ребята доберутся, наверное, только к утру, так что стоило пока заняться этим местом мне. Поднявшись наверх, я нашел только свежий труп какой-то кобылы на грязном матрасе, кучи досок, сложенных друг на друга, наподобие антенны. Вокруг этой конструкции были выложены пирамидкой черепа пони, с вставленными в них «вечными» свечами. К самой антенне были прибиты относительно свежие ноги. Я обошел вокруг этого алтаря и заметил что-то похожее на военную радиостанцию внутри. Я не стал раскапывать все это, потому что Пыряле нужна была эта штука для связи с «богами». Изнутри антенны выходил провод, ведущий к сломанным наушникам.       — Радио нашли, где полосатик? — лейтеха поднялся вслед за мной. — Я не вижу тут шифров. Они при нем?              — Скорее всего. А если он съебался?              — Тогда действуем по запасному плану, — лейтенант снял с пояса несколько мин. — У нас двадцать минут.              — Нам хватит, — нужно было искать радиста. Кажется, я знал как. Я подошел к окровавленному трупу кобылы, лежавшему на матрасе животом вниз. Подойдя к ней, я опустился на колени и аккуратно перевернул ее на спину. У кобылы были выколоты глаза, снята кожа с морды, живот разрезан ровнехонько так, чтобы из него можно было что-то достать. Судя по всему, кобыла была когда-то беременна. Я понюхал кобылу. Если мое обоняние меня не подводило, убили ее пару часов назад. К тому же, ее частенько так поебывали, и последний раз не так давно. Нужно запомнить запах кобылы - так я найду местного пророка. Запах, похожий на запах кобылы, шел еще откуда-то. Я подошел к одной из стен, из-за которой, как мне казалось, шло что-то похожее на него. Слегка постучав по ней, я прислушался. Звук был звонкий. Где-то тут был проход в ту закрытую комнату, но мне было лень его искать. К тому же, стена была сильно обветшалой, так что сломать ее не представляло большого труда. За стеной была примерно такая же по размерам комната. Разница была лишь в том, что вся она была увешана отрубленными высушенными головами. Кругом валялись срезанные морды, которые кто-то использовал в качестве масок. По центру комнаты были расставлены свечи в форме круга с расходящимися лучами. В центре круга на коленях сидел пони и, судя по шепоту, молился. Я подошел к нему ближе, чтобы понять, что он делает своими передними ногами. Пони протыкал булавками нечто похожее на жеребенка. Я схватил его за загривок и потащил в другую комнату.       — Принимай, — Пыряло уже был здесь, осматривал антенну. Я швырнул ему этого ублюдка с маской из кожи той кобылы на морде.              Лейтенант посмотрел на полосатого.       — И зачем в этом здании замуровали комнату?              — Скорее разделили пополам.              — Не важно, — лейтенант подошел к лежащему на полу пони. — Зубило, дай топор.        Один из бойцов Пырялы передал ему свой топор-колун, висевший у него на боку. Им они обычно рубили мясо.       — Терь… — топор зазвенел. Один удар — голова пони все еще была на месте. Кровью мне забрызгало сапоги. — Я… — после второго удара голова наконец отошла от тела. — Слышащий.        Столько проблем из-за неработающего радио. Пыряло взял его голову и поднял над собой. Я надел противогаз обратно.       — Несите меня, бойцы. Терь я властвую над миром! ***

“Будет ли круг заново собран,

Мало-помалу, за шагом шаг?

Ждет ли нас лучший дом

Там в небесах, там в небесах?”

Дело было так. Ещё до прибытия в Дикую я знал, к кому надо идти. Ведь это был один из тех немногих, с кем я вообще мог договориться. В обмен на возможность сократить путь и за день добраться из Дикой в Новую Эпплузу, я согласился убить пару пони. Неужели это так сложно понять?       — Ну, так чего молчишь, Газ? — Дасти отложила гитару в сторону. — Почему этот… Пыряло, или как его там, так счастлив? Почему ты вообще весь в крови?        Я просто махнул ногой. Эта кобыла совершенно ничего не понимала и всё продолжала донимать меня вопросами.       — Послушай, мы с тобой… не знаю… команда? Я просто хочу понимать, что ты делаешь, чего от тебя ожидать… Неужели так сложно хотя бы сказать, куда ты, мать твою, ходил?        Я фыркнул.       — Да-да, пофырчи еще. Терпишь избиения, потом за моей спиной обсуждаешь с тем идиотом, какая из меня вышла бы прекрасная для него жена… Я, может, и кобыла, но могу тебе пощечину отвесить. И будет больно, поверь, — она вздохнула, собирая вещи. — Так все же, ты объяснишь мне, к чему весь этот цирк.              — Железный Змий.              — Поезд? Он разве рабочий?              — Угу.              — Оу. То есть, покататься на поезде теперь стоит пару трупов? — она вышла на улицу вместе со мной. Теперь она смотрела на ржавую хреновину, к которой были прибиты останки пони и буйволов, как-то по-другому. — Впрочем, чему я удивляюсь?        Бойцы Пырялы грузили в вагоны всякое. Самогон, свежее мясо буйволов, которых растили и забивали в этом поселении. Она запрыгнула в тот вагон, который уже загрузили, там оставалось довольно много места для пони.       — Неа, я сплю одна, — она остановила меня, легонько ударив по носу ногой. — Иди в другой вагон. Сзади послышались смешки.              — Погодите, — когда поезд почти тронулся с места, прибежал сам Пыряло, таща на себе гитару. — Сыграй еще, уважь нас, красавица.        Блять, да этот день когда-нибудь закончится? Я не мог видеть Дасти, но отлично всё чувствовал по запаху. Вообще всё. Она устала. Ей надоело. Она целый день отвлекала внимание бойцов Слышащего тем, что устраивала для них бесплатный концерт. От танцев жен Пырялы то же все уже устали, судя по разговорам. И все же, Дасти им не отказала.       — Любимые, во славе своей… — начала она петь старую песню.