Апокалипсис после нас

Кантерлот был довольно неприветливым городом. Его история, его культура, его природа… Все это делало жителей особенными. Мы не были такими эмоциональными, как северяне, не могли быть такими гостеприимными, как южане. Зато мы не были такими меркантильными, как пони с восточного берега, и такими беспечными, как жители западного побережья. В городе каменных глыб, которым подчас была тысяча (а то и больше) лет, мы ценили только одно – время. Кантерлот — это город времени. В каждом доме вы обязательно найдете большие старинные часы с маятником, отбивающие каждый час с громоподобным грохотом. В каждом доме. Даже у последнего бедняка, живущего в Рабочем Квартале, они есть. По себе знаю. Для нас, кантерлотцев, время значит очень многое. Когда ты живешь в городе, где триста пятьдесят дней льют дожди, а в остальное время все затянуто плотной дымкой тумана, приходится ценить каждый лучик Солнца. Город застыл во времени. Да, тут было электричество, трамваи и огромный Столичный Вокзал, аэропорт имени Шайнинг Армора, автомобильное движение и белоснежные дирижабли, порой появляющиеся в небе… Но для многих Кантерлот остался таким, каким был сотни лет назад. Дождливый город, пропахший дымом и ромом. Единственные, возможно, кто пытался идти в ногу с современностью, не глядя на многовековые традиции – это богачи и аристократы. Не все, но многие. Роуз как-то притащила меня на какой-то бал или просто вечер, не знаю. Это было забавно и непривычно, видеть не старые добрые пиджаки и рубахи, а что-то… другое. Нет, не буду врать. Мне было не по себе. Мне не понравилось. Единственной, кто тогда была похожа на тех, кого я привык видеть – деловых, спешащих по делам пони – была Роуз. Ее черное, кружевное платье. Шляпка с белым бантиком. Сдержанная улыбка, но полные чего-то светлого глаза… Не хватало только зонтика, который обычно носят все кантерлотские дамы, но это допущение было столь мелочным… Что-то булькнуло в моей стопке с ромом. Ох, Дискорд! Я вытер щеку и продолжил дальше делать вид, что читаю свежий выпуск «Кантерлотской газеты». В Кантерлоте не принято показывать свои чувства на публике. – Мистер Флауер, вы пить-то будете? – спросил меня пони, стоявший за баром. – Отличный ром, между прочим. – Да, я в курсе, – я перелистнул страницу. – Принесите лучше пепельницу. – Мистер, я должен вам заявить, что сигареты, которые вы курите – редкостное дерьмо, – парнишка был не из Кантерлота, поэтому любил потрещать. А еще временами он забывался и начинал говорить на «ты». Но все же, как бы я не недолюбливал приезжих, могу сказать, что этот был хорошим пони. Хоть я даже и не знал его имени. – Может, вам набить трубку хорошего табака? Всего за пятьсот бит. – Откажусь, пожалуй, – впрочем, я, конечно, лукавлю. Я ведь и сам не чистокровный кантерлотец. Но если что, я этого не говорил. Где-то за спиной забили маятниковые часы. Затем, буквально через секунду зазвонили колокола на улице. Барпони выглядел слегка растерянным. – Опять спешат. И ведь недавно же настраивал! – и прежде, чем другие джентельколты, сидевшие в баре, начали возмущаться, парнишка включил радио. Время вечерних новостей, как-никак! «…Итак, переходим к прогнозу погоды. На западном побережье как всегда солнечно. В Лас-Пегасусе ожидается повышение температуры до пятидесяти градусов. На северном погодном фронте ожидается серьезное похолодание до минус двадцати. Восточный погодный фронт остается без изменений, погода будет колебаться от пятнадцати до двадцати градусов, возможны осадки. В Кантерлоте, как всегда, ожидаются дожди…». Почему-то никто не был удивлен. «На юге объявлено штормовое предупреждение. Надеемся, это спутает карты полосатым… Переходим к новостям с фронта… Подождите. Есть непроверенная информация, мы уточняем. Просим вас подождать…». Все, кто был в баре, уже стояли возле дубового столика, жадно ловя каждое слово. «… Это точно? Вы… Ох, Селестия… Кхм. Дорогие радиослушатели, у нас чрезвычайная новость. На данный момент с Юга приходят обрывочные новости, но информация подтверждена. Танковые армии полосатых вошли в южные и юго-восточные пригороды Фланкфурта. В связи с резким обострением на фронте мы будем оповещать вас каждый раз, как будет получена новая информация. Храни нас Селестия…». У меня все похолодело внутри. Если полосатые вошли во Фланкфурт… Это же… Фланкфурт — огромный промышленный центр всего Юга. К тому же, крупная речная гавань. Если полосатые возьмут его, то они получат… весь нижний порог Кристальной реки! У них точно не будет никаких проблем со снабжением. Да и к тому же… ну… от Фланкфурта до Кантерлота всего две тысячи километров. Это не так много. Вокруг меня все перешептывались. Многие были взбудоражены этой новостью. Я пытался сохранять спокойствие всеми силами. Помимо страха того, что мы можем проиграть, я боялся кое-чего еще… – Так что же, сейчас всех туда, во Фланкфурт, направлять будут? – слух, предательский орган восприятия, выцепил именно эти строчки из общего гула перешептываний. – В эту мясорубку? – А что делать, сэр? Война не разбирает, чьих сыновей ей убивать! – Ох, какой кошмар! Три года держали фронт, и вот на тебе! – пони во фраке сел рядом со мной. – Будь любезен, голубчик, плесни мне ржаной. – Слушаюсь, мистер, – парнишка за баром ушел в погреб, искать наливку. Пони во фраке был грузным, низкорослым и все время утирал пот со лба. Выглядел он, в общем-то, как типичный кантерлотец… Какими их себе представляли боши с Севера. Проблема была только в том, что этот пони был из Мэйнхеттена. И если он считал себя кантерлотцем, то считайте меня Марианной! – Во истину, дискордщина творится, – он посмотрел на меня. – Вы представляете, мистер, эти полосатые решили напасть именно тогда, когда я заключил сделку на покупку четвертого автозавода! Провались этот Фланкфурт пропадом, но я выведу из него свои биты, все до единого! Где это видано, лишать честного джентелькольта его честно заработанных битов! Затем он, скривив морду как-то по-хитрому, пригляделся. Смерил меня взглядом, и выражение его стало совсем ядовитым. – Ах ты, бездельник! Нахлебник! Ты почему не на фронте? – он начал плеваться от ярости. – Посмотрите на него! Пока наши сыновья воюют против проклятых зиб, он сидит здесь и пьет ром за наш счет! Бесстыдник! «Когда б ты мог остаться хладнокровным…». – Позор! Позор! «Среди безумцев, тычущих в тебя…». Все просто молчали. Говорил только мэнни, но лишь потому, что ему давали говорить. Однако, рано или поздно, его галдеж всем надоест. Тогда, конечно, кто-то из рабочих, что пришли в этот бар и не обладали всем объемом истинного кантерлотского хладнокровия, набьет ему морду. А мне не хотелось, чтобы этому джентелькольту сегодня расквасили нос. Поэтому я, лишь вздохнув, глотнул стопку рома залпом, поправил свой старенький пиджак и кепи и вышел вон, на улицу. Мэнни что-то еще кричал мне в след, осыпая самыми разными ругательствами, пока не доходя до матерных. Но я не слушал его. Свежий номер «Кантерлотской газеты» я бросил в урну. Более он был мне не нужен, ведь на улице, где вновь властвовал чудеснейший туман, никому нет дела до другого. Идя по мощеным многовековым булыжником улицам, главное – не натолкнуться на другого джентелькольта или, не приведи Селестия, на очаровательную леди с зонтиком. Тогда ты будешь выглядеть просто нелепо – идиот, который не способен смотреть по сторонам, да еще и мешающий другим пони! А ведь они, скорее всего, опаздывают на какое-нибудь важное дело, вроде, театра или чаепития в доме какого-нибудь значимого сэра или обедневшего лорда. Конечно, в Рабочем Квартале все было по-другому, но я все же вырос на окраине центра города. Жить на окраине центра, в часе езды до Кантерлотского Имперского Замка, на самой границе между Центром и Рабочим кварталом — это ни с чем не сравнимо. Постоянные драки на улицах между ари и пролами. В основном дрались, конечно, молодые жеребцы. Хе-хе. Мы тогда даже не знали, что «ари» значит «аристократы» а «пролы» — «пролетарии», но были готовы драться до крови за это, лишь потому, что кто-то из взрослых когда-то сказал, что одни лучше других. Прекрасные времена были… Тогда я встретил Роуз. В далеком детстве, как сейчас помню, она приехала к нам в гости. Наши отцы дружили, так что со временем эти поездки стали частенько повторяться. Так вот, нас отпустили погулять. Нас двоих, сестра осталась с родителями. Мы были во дворе, светило Солнце. В первый раз за год, мне кажется. Она качалась на качелях… Рассказывала что-то. И вдруг пришли пролы. Здоровые ребята из, наверное, пятого класса, а я был тогда в третьем, как и Роуз. Они начали задирать ее по поводу произношения. Ари же никогда не выговаривают «р», как остальные. Мы говорим чуточку иначе… Роуз тогда что-то отвечала им, что-то довольно обидное, но в то же время очень заумное. Тогда те пошутили про ее маму. Детская история, я знаю. Но почему-то ее я всегда вспоминаю, когда меня спрашивают про Роуз. Роуз заплакала тогда. Это был первый раз, когда я видел, что она плачет. Не последний, но… Нет, наверное, ничего более ужасного, чем рыдающая кобыла. Особенно когда она делает это искренне. Как сейчас помню, я полез на трех жеребят, превосходивших меня по размеру, наверное, раза в два. Они разбили мне нос, выбили пару молочных зубов и сломали одну ногу. Взамен я оставил одному рваную рану где-то на шее. Я не проиграл этот бой. Жеребята ушли, оставив меня с открытым переломом и разбитой мордой в объятиях пепельно-черной единорожки с бардовой гривой и голубыми глазами. Я проглотил тяжелый ком, появившийся в горле. Мне потребовались все силы, чтобы продолжать сохранять спокойствие. За воспоминаниями я совершенно не заметил, как пришел к нужному месту. Двухэтажный каменный дом с большими витражными окнами. На первом этаже дома был цветочный магазин, на втором – одна большая квартира. Отец когда-то выкупил весь дом. Очень давно, еще до моего рождения. Тяжелая с виду дубовая дверь легко подалась вперед и открылась почти без скрипа. Внутри дома было тепло, весело потрескивал огонь в камине. Пахло горячим чаем с лимоном. Первый этаж хоть и был магазином, с виду таковым не являлся. Зайдя сюда, прохожий мог подумать, что он попал в гостиную, но никак не в место, где можно купить цветы. Все тут было выполнено в старокантерлотском стиле: добротно и лаконично. Мебель из темного дерева, огромный башенный щит над камином, тяжелая, плотная драпировка на окнах… и журнальный столик на резных ножках, в окружении двух кресел-качалок, обращенных на весело потрескивающий камин. Я вдохнул поглубже. Запах дома. Нет ничего приятнее, чем этот теплый запах. У каждого он свой. Этим и прекрасен. Возле дальней стены стоял огромный письменный стол, сделанный из ели. За ним, на резном мягком кресле сидела серая единорожка, лет на пять младше меня. На ней был новый темно-синий сюртук. Хоть она и сидела идеально ровно, но в ее позе чувствовалась усталость. Она что-то заполняла в гроссбухе, поэтому то и дело помимо треска поленьев был слышен скрип ручки. – Прошу вас, присаживайтесь, - она сказала это, не отрываясь от письма. – На любое кресло возле камина. Берите журнал на столике. Чай предложить не могу. Я снял кепи и пиджак, прошел к камину и сел на одно из кресел-качалок. Нужно было как-то начать разговор. Но как? Сейчас каждый вариант казался мне полнейшим бредом. Стоило ли вообще приходить? Можно было ведь тихо, молча уехать. А там, потом, как-нибудь, письмецом или… Или похоронкой. Из нагрудного кармана рубахи я вытащил сложенную вчетверо бумажку. Она была небольшой, в общем-то, и не было на ней ничего важного. Пара строчек, штамп. Личный номер, данные из паспорта и предписание, когда и на какой перрон Столичного Вокзала явиться. Ее еще можно бросить в огонь. Сжечь до пепла, а потом сжечь даже пепел. Вряд ли кто-нибудь придет ко мне с расспросами. Ведь, наверняка, таких как я много, да? Нет. Нет, таких немного. Трусов никогда не бывает много. Что сделано, то сделано. Нельзя повернуть вспять время, изменить решение. Когда я принимал решение, о чем я думал? О мести? Но не думал о сестре, о больной матери. Ни о чем я не думал. Я лишь хотел чего-то… яростного. Кроваво-красного. Чего-то, что никогда не осуществить. Ведь месть, которую можно совершить, бессмысленна. Когда отняли одну мечту, зачем делать другую, которую ты сам можешь у себя забрать, исполнив ее? Я не хотел бы выжить там. На войне. Мне незачем больше просыпаться по утрам. Ради сестры и матери? Они… Они достойны большего, чем я. Мой отец, его они достойны. А лучшее, что я могу сделать – это отдать свою жизнь ради победы. Когда все внутри стало совсем ледяным, когда меня начал пробивать холодный пот, я понял, что больше не смогу. Встав с кресла, я подошел к столу. – Извините, но я немного занята. Прошу, подождите… – Миддей. Серая единорожка с белоснежной гривой ненадолго остановилась. Что-то обдумала, а затем стальным голосом, громко произнесла. – Вон. – Мидди… – Вон, — отложив авторучку в сторону, сказала она, не поднимая головы. – Или тебе повторить так, как ты поймешь? Как вы там, на заводе, говорите? Свали? – Миддей. Прошу. Хватит. – Что хватит, Санни? – она подняла голову и посмотрела на меня своими зелеными глазами. В них были заметны слезы. – Ты пять лет не объявлялся. Пять. Назови хоть одну, мало-мальски важную причину, чтобы родной брат пять лет не мог зайти домой и сказать хотя бы что-то! – Так получилось. – Зато с этой своей Роуз… каждый день, небось… — слова давались ей тяжело от напряжения. Она задыхалась от нахлынувших на нее эмоций. – Почему, скажи? Почему она оказалась для тебя важнее, чем мама… чем… чем я? – Так бывает. Миддей. Когда-нибудь ты встретишь жеребца. И поймешь… – Что пойму? Что есть что-то важнее семьи? – Постой… – Тебе всегда было плевать на нас. Зато стоило ей прискакать… Я мог понять ее. Сестра ревновала брата к его кобылке, с кем не бывает? Она успокоится. А я перестану оправдываться перед самим собой за то, что мудак. – Я тебя ненавижу. Ты… ты… — единорожка уже рыдала навзрыд, судорожно глотая воздух. Я быстро обогнул стол, подбежал к ней, чтобы попытаться успокоить. Миддей била меня по спине, когда я обнял ее. Я прижимал ее сильнее. Своей мордочкой она уткнулась мне в плечо. Потихоньку все плечо моей рубахи становилось мокрым от ее слез и черным от туши. – Зачем ты идешь на фронт, Санни? – ее вопрос был схож с ударом молнии. Получается, все это время она знала, что я здесь? – Я знала, что это ты. Ты по-прежнему громко топаешь на пороге, – она ответила на еще не заданный вопрос. Я не знал, что ответить. «Зачем?». Просто… Потому что. – Что с мамой, Мидди? – Мама… Ну… Она в порядке, – единорожка не смотрела мне в глаза. Она явно что-то утаивала, но я сейчас не хотел спрашивать что. – Когда вернешься, мы с мамой тебя встретим. Ты… Ты же вернешься? Вновь соврать. Заключить сделку с совестью. Чтобы жизнь тех, кого ты любишь, была чуточку легче. Миддей сама знала ответ, я уверен. Но ей почему-то хотелось, чтобы я соврал. – Конечно, Мидди. Конечно, вернусь.