Апокалипсис после нас

      Я захлопнул военный устав и убрал его за пазуху. Транспортник сильно тряхнуло. Затем еще раз и еще. Было слышно, как за бортом рвутся снаряды.       Я попросил у рядового, сидевшего рядом, закурить. Он оставил мне буквально одну затяжку, хоть и глубокую. Вот же жмотяра…       Загорелась желтая лампочка. Капитан отошел от люка, сел на место и пристегнулся. Нас еще раз тряхнуло, на этот раз сильнее. По ощущениям, отказал какой-то двигатель. Ракета или попадание из пушки — хрен его знает. Но долго транспорт не вытянет.  — И помните, с вами Селестия, — это было последнее, что сказал капитан, прежде чем загорелась она.       Красная лампочка.       Нашу коробку резко выкинуло из самолета. Мы были на высоте около трех-четырех километров. Эта коробка падала со скоростью… Дохера метров в секунду, как говорил капитан. В общем, через полминуты должны быть на земле, в добром здравии, при оружии и готовыми убивать полосатиков.       По коробке начался обстрел. Из-за попаданий ее крутило в разные стороны. Какое-то время обшивка выдерживала, но в итоге вражеские зенитки прошили ее насквозь в паре мест. Рядового возле меня распидорасило так, что его кишки были везде, просто везде! Это, а еще то, что крутило нас как на сраной карусели, привело к тому, что часть бойцов заблевала все вокруг.       Одним попаданием, видимо, чего-то крупнокалиберного, нам сорвало крышу к дискордовой матери. Если раньше на ней был парашют и тормозные устройства, то теперь их не было. Я уже успел помолиться Селестии, как вдруг…       Жесткая посадка на воду. Очень мощный удар. После него я не чувствовал вообще ничего ниже шеи. Коробка перевернулась и начала уходить на дно. Нужно было выбираться, пока конструкция не похоронила нас под водой.       Через силу я отстегнулся от кресла. Удача была на моей стороне: отстегнулся я легко. Схватив автомат, я поплыл сквозь мутную, кровавую воду наверх. В полумраке я натыкался на покореженные трупы и других бойцов. Автомат и сняряжение тянули на дно. Я прилагал все силы, чтобы выплыть.       Пули засвистели рядом, стоило мне только вынырнуть. Я снова занырнул, но воздуха в легких уже не было.       Вдруг кто-то схватил меня за шкирку и поволок наверх.  — Сержант! — лейтенант санбата орал во всю глотку. — Вы в порядке, herr?!       Лейтенант был, видимо, из Кристального Города. Или просто любил говорить, как пони из тех краев.  — Да! — под жестоким огнем мы с лейтенантом выкарабкались с края пруда и укрылись за невысокой стенкой. Отовсюду летела бетонная крошка, пороховой дым потихоньку расстилался вокруг. — Доложить о потерях!  — Сержант, herr! Из нашего взвода выжило одно отделение! — он показал на нас и еще восьмерых бойцов, прятавшихся за укрытием.  — Где капитан?!  — Herr! Капитан не всплыл, herr! — минометный снаряд взорвался в пруду, неподалеку от нас. — Хотя такой пони должен был…  — Отставить шутки! Отделение, доложить о наличии зажигательных гранат!       Только у троих, включая меня, были зажигательные. Наверняка, у трупов, лежавших на земле, были еще, но пулеметный огонь не давал высунуть нос дальше укрытия. Полосатые, конечно, строили как-то странно…       Вот на кой-хрен посреди города?..       …Канал. Блять, угораздило же!  — Гранаты готовь! Огонь! –на троих у нас было двенадцать гранат. Этого вполне хватало, чтобы полосатых пожгло фосфором, и мы смогли перейти в наступление.  — В атаку! Ура! — как только пулеметный огонь затих, я поднялся во весь рост и, держа автомат магией, побежал вперед.       Со спины был пустырь, спереди — дома. Со стороны водоканала то и дело слышались взрывы и окатывало холодной водой. Прошли мы немного, около половины проспекта, прежде чем из обожженных фосфором окон вновь высунулись полосатые морды и открыли по нам огонь.  — В укрытие! В укрытие, мать вашу! — пулемет успел подкосить одного из наших. Пулей ему оторвало ногу, но он успел спрятаться за автомобилем. Другой боец, находившийся рядом, пытался помочь раненому прижать рану, но безуспешно.  — Лейтенант! Помоги раненому!  — Jawohl! — я переключил автомат на стрельбу очередями и начал вслепую стрелять по окнам, чтобы прикрыть лейтенанта.       Город горел. Густой дым закрывал небо. Всюду слышались взрывы, крики и пулеметная стрельба. Порой землю потряхивало и слышалось далекое эхо обрушивающихся зданий. Но было в этой какафонии что-то странное, похожее на свист снаряда. Только это было что-то крупнее, быстрее и не одно.       Еще десантные коробки! Десятки по всему небу!       В дыму, когда зенитки не могли эффективно работать, с небес падали огромные металлические коробки с десантом внутри. Они падали на здания, разбивались в лепешку об асфальт, а те, кому везло, чей парашют открывался, а тормозные устройства не отказывали, приземлялись без проблем. Я видел минимум дюжину таких везунчиков, падавших вдалеке отсюда. И две коробки, спускавшиеся сверху, почти прямо на нас.       Стоило одной большой коробке слегка коснуться земли под оглушительный взрыв тормозного устройства, стенки выбило напрочь, и оттуда выехала гордость Эквестрийской армии. Огромная, почти в девяносто тонн весом, безбашенная махина, способная залпом главного орудия обрушить целое здание, выкатилась вперед. От залпа ста пятидесяти миллиметрового орудия заложило уши и дрогнула земля. Асфальт под танком промялся и растрескался, а от огневой позиции полосатых не осталось ничего. Ни полосатых, ни пулемета, ни здания.       Вторая коробка упала рядом. Она приземлилась на руины здания. Как только створки открылись и бойцы попытались выйти, коробка накренилась и скатилась вниз, от чего в воздух взвилась туча пыли.  — Доложить! — громко рявкнул кто-то. Его голос показался мне знакомым.       Из пыли к нам вышли тридцать бойцов. Судя по всему, гвардейцы.  — Первое отделение двадцать пятого взвода пятьсот третьей стрелковой роты, сержант Флауер, сэр! — ко мне подошел крупный жеребец, по форме — капитан гвардии. Он смерил меня взглядом сверху-вниз и, оглянув остатки взвода, спросил.  — Где капитан, сержант?!  — Сэр, капитан погиб, сэр!  — А тело?  — На дне, сэр!  — Хм… — до боли знакомый голос капитана сильно удивил меня. Мало кто из тех, с кем я воевал раньше, остался в живых. Диверсия в Старой Эпплузе? Штурм Класко? Форсирование Линии Легата? Оборона «Вороньей Высоты»?       Капитан вдруг улыбнулся.  — Ебать мой лысый череп! Флауер, Дискорд тебя раздери! — капитан крепко обнял меня. — Живой, собака!  — Чаев. Вот так встреча, — этим капитаном был мой старый сослуживец. У него были какие-то сталлионградские корни, как и у меня. Но это, как ни странно, никого не смутило, когда он добровольно записывался в гвардию.  — А я тебя и не узнал под всей этой пылью. Да и шрам почти зажил, — он, конечно, лукавил. Шрам от фосфорного снаряда на полтела уже никогда не заживет. — Инженеры, — он обратился к своим бойцам, — осмотреть танк. — Есть, сэр! — Бойцы, проверьте трупы, — обратился я к своему отделению. — Так точно! — Дискорд, сержант. Я думал, ты так и полег там, во Фланкфурте. Считай, я тебя с той битвы за площадь и не видел. Хотя, тогда ты выглядел куда хуже. Я вообще думал, что не выживешь.  — Моя вера не дала мне погибнуть, — ненадолго перед глазами предстала картина того боя. Поднимавшиеся с земли мертвецы с пробитыми глотками. Зеленоватая дымка. И ее голос… Мне сказали, что это все был бред… Но так реально…  — Да. Лучше умереть за Императрицу, чем жить ради себя, — бойцы у капитана были все как на подбор: примерно одного роста, широкоплечие, с медалями. Прямо с агиток. Сам же капитан был лишь чуть-чуть выше их. — Раз у вас командира нет, переходите под мое командование. Эй, — он посмотрел куда-то за мое плечо, — у вас там раненый?  — Так точно.       Капитан подошел ближе к раненому бойцу. Лейтенант уже наложил жгут и остановил кровотечение, однако было видно, что раненый потерял много крови. Без одной ноги он уже, конечно, так себе боец. Но для чего-нибудь сгодится.  — Боец, ты еще можешь сражаться?  — Так точно, сэр! — прохрипел раненый, пока лейтеха засыпал ему в рот порошок.  — Будешь за пулеметом на танке. Товарищ лейтенант, не мелочитесь с искусственной кровью, — лейтенант, хотевший было убрать наполовину пустой пакетик, остановился. Получив прямой приказ, он лишь кивнул и высыпал остатки, дав раненому запить это одним глотком из фляги. Чаев был из тех офицеров, которым было не плевать на жизни солдат. Если был выбор между самоубийством и отступлением, он выбирал отступление. Конечно, если командование не сказало бы прямо: «Ни шагу назад!».  — Какая у вас была задача, сержант?  — Взятие госпиталя и местности вокруг. Дожидаться второй волны десанта. Оттуда к Храму.  — У нас такая же. Вы со своим отделением переходите под мое командование. Добро пожаловать в гвардию, — он похлопал меня по плечу. — Как там танк?  — Цел. Слегка повреждены траки, да и в целом ходовая так себе, но переживет.  — Господа танкисты поедут вперед, мы идем прямо за ними. Разведка докладывала, что полосатые укрепили местность вокруг госпиталя похлеще, чем всю Линию Легата. Все, пятиминутный перекур окончен. Проверьте оружие, и выдвигаемся.  — Есть, сэр!       Танк взревел. Выбросив столб дыма, он рванул вперед по проспекту мимо горящих домов. Мы двигались за ним. Раненый боец сидел на крыше, за пулеметом и, судя по его виду, ему было явно хреново.  — Капитан, разрешите спросить?  — Разрешаю.  — Где морской десант? Без него нам эту битву не выиграть.  — Морской десант ведет битву за порт. Мы ведем битву за город. И, неужели, ты сомневаешься в нашей победе?  — Никак нет.  — Отлично, — Чаев улыбнулся. — Этот день будет самым знаменательным для Эквестрии. После победы в битве за Фланкфурт. Замечательная была битва, да, сержант?  — Ага. Помню, как мы жрали крыс, когда пайки кончились.  — Вечно ты со своим пессимизмом…       Громыхнуло. Снаряд блеснул по обшивке танка, и через секунду раздался мощный взрыв. Бойцы тут же бросились врассыпную за укрытия. Мы же с капитаном и еще пятерыми остались за танком.  — Засада, твою мать! — как назло это случилось именно в узком месте, из-за чего танк не мог развернуться. Обстрел усиливался, но танк, почему-то, молчал. Пулеметчиков убило осколками, а вот что случилось с остальным экипажем?  — Переулками, блять, переулками! — капитан показывал в проход. Бойцы, отстреливаясь, уходили в него, а я до последнего оставался за танком, прикрывая отход.  — Флауер, еб твою мать! — взрыв прозвучал где-то сверху, и на меня посыпались кирпичи и камень. — Уебывай!  — Все бойцы съебали?  — Ты шо, долбаеб? Это они тебя прикрывать должны! — Чаев, конечно, был прав. Доктрина предполагала, что командира надо было оберегать как зеницу ока. Но, в конце концов, вряд ли, эти ребята пришли на войну помирать. Они же не я.       Я едва успел убежать от танка, когда еще пара снарядов взорвалась в проходе. Стены зданий не выдержали и обвалились, замуровав и танк, и переход.       Бой начинал разворачиваться вокруг, что было странно. Такое ощущение, что другие наши отступали…  — Капитан, сэр, я вижу майора!       Гвардеец указывал на окопавшиеся возле спуска в метро остатки батальона. Хотя теперь количество бойцов там едва тянуло даже на взвод. А если сосчитать нас всех, то выходило, что в живых из батальона осталась аж целая рота. Удачный денек, удачный.  — Прикрывайте нас, мы с сержантом к майору!  — Так точно! — хором ответили солдаты.       Гвардейцы и мое отделение открыли огонь по полосатым. Те не ожидали такого, потому на какое-то время нам удалось посеять хаос в их рядах. По сути, мы ударили с фланга, а если бы пришли попозже — то вообще с тыла.       Рявкнула пушка. Я быстро глянул в сторону звука — оттуда выкатывался трехбашенный танк полосатых. Он был чем-то похож на наш, только в отличие от нашего, лишь кажущегося тяжелым, эта машинка весила под двести тонн.       Я слыхал, что у полосатых, вроде как, проблемы с легкими и прочными сплавами, поэтому их танки с каждым годом становятся все больше и тяжелее. Однако, чего у зиб не отнять, так это смекалки: одна башня — стамиллиметровая пушка, две другие — пулеметы. Эти псы решили, что лучше косить живую силу врага, чем уничтожать бронетехнику и оборонительные укрепления.  — …Сэр, генерал, сэр, ебаный в рот! Я не ебу, сколько тут бойцов! Но зиб в дохуллиард раз больше! Нет, мы не дотянем до второй волны! — майор орал в рацию, расхаживая туда-сюда под тяжелым обстрелом. — Сэр, прошу, ограничьтесь… Сэр, мы… Твою мать, блять, пидорасы!       Майор еще долго и упорно матерился. Капитан в это время отдавал приказы бойцам, чтобы те прикрывали наших.       Когда гвардейцы и мое отделение прибыли в окопы, я заметил, что ряды наши стали довольно редки. Не было лейтенанта, еще троих бойцов. Из гвардейцев сгинуло пятеро, еще двое пытались затолкать кишки обратно. Один просил всех пришить оторванную ногу.  — Бойцы! — майор обратился к нам с капитаном. По крайней мере, мы так поняли. — Зебры теснят нас. Командование приказало укрыться где-нибудь поглубже.  — Зачем? У нас будет подкрепление?  — «Императрица Селестия» вышла на огневую позицию и хочет проутюжить город. А может, и весь архипеллаг, я не расслышал. В любом случае, всего лишь пара точечных ударов по кварталам. Укрывайте бойцов…       Старый майор выглядел каким-то потерянным. Не разбирая и не видя ничего, он поплелся к окопу, вместо того, чтобы укрыться с нами.       Капитан уже хотел было рявкнуть отход, но начавшийся артобстрел не дал ему этого сделать. За пару секунд вся позиция превратилась в кровавое месиво из истерзанных взрывом солдат, леденящих кровь криков еще живых и смертельным свистом реактивных снарядов…       Полосатые притащили по-настоящему большие пушки…       Чаев ничего не успел сделать, кроме как, схватив меня, броситься вниз. Падая по ступенькам, я чувствовал каждый острый камень и осколок стекла. Внизу нас встретили другие бойцы, видимо, следившие за тылом, но они не успели ничего спросить. Один из снарядов угодил рядом со входом, и все вокруг завалило бетоном, пылью и щебенкой.  — Сержант, ты в порядке? У тебя кровь идет.  — У меня нет времени истекать кровью, капитан, — спина, ребра, грудь — все кровоточило. Осколки впились глубоко, и каждый раз, когда я двигался, они отдавали болью. — Это что, реактивная артиллерия?  — Видимо, они подтянули ее с других направлений…  — Мы не могли проиграть на других направлениях. Иначе вся битва за Н’Мэндию не имеет смысла…  — Я думаю, командование что-нибудь придумает. Они умные ре…       Все затряслось. Было похоже, что на поверхности взорвалось что-то большое. Потолок начал обваливаться. Все вокруг трясло так, словно мы сидели в окопах, а противник снова обстреливал двухсотмиллиметровыми. Причем со скоростью два снаряда в секунду…       Не похоже это было на обычный «точечный» удар…

***

      За громом пришла относительная тишина. Вокруг было темно. Я лишь слышал, как шуршат камни.       Что произошло? Помню лишь обстрел… Потом что-то, вроде, удара, и тьма.       Меня придавило, но несильно. Я мог выбраться из-под завалов… нужно было лишь хорошенько постараться…       В воздухе летало что-то, от чего сильно хотелось кашлять. Пыль, скорее всего. Но почему так пахло паленым?  — Флауер, брат, ты как?  — Артиллерия всё?  — Это не артиллерия, — капитан был в противогазе. Как только он достал меня, то протянул мне такой же. Не знаю, с кого он его снял, но это точно был не мой. — Хрен его знает, что это, но город горит уже третий час.       Плечо было сломано. Вся форма пропиталась кровью и потом. Я чувствовал себя очень хреново. В глазах темнело и все кружилось.       Краем глаза я успел заметить, что Чаев тоже был ранен. Арматура вошла в спину и выходила из живота.  — Давай выбираться. Я устал сидеть здесь… Найдем майора. Спросим, где подкрепление.        Вместе мы, едва живые, пошли к выходу. Из-за ударов образовались многочисленные обвалы и провалы, один из которых вел на поверхность.       Было жарко. Очень жарко. Чем ближе к земле, тем горячее становилось. Я тащил на себе Чаева, которому было куда хуже, чем мне. Раскаленный камень сыпался сверху. Был слышен треск пламени…       Раньше я говорил, что город горел. Я ошибался. Теперь город действительно горел. Не осталось ничего, что не было бы объято пламенем. Дома были как огромные оплавленные кострища. Асфальт становился липким от нагрева. С неба, словно снег, падал пепел. Я чувствовал запах жженого мяса и шерсти даже сквозь противогаз. И эта тишина… Такая необычная и пугающая.       Дома были покорежены и деформированы, словно кто-то пытался выдрать их с корнем, как деревья. Мы с капитаном просто шли куда-то по городу. Форма на нас не горела, так как вся была пропитана влагой. Стояла такая невыносимая жара… Вспученный асфальт шипел, когда маленькая капелька крови падала на него. То тут, то там из-под асфальта торчали тела бойцов. Они были похожи на восковые фигуры, застывшие в вечной агонии, с их неестественно широко раскрытыми ртами с обугленными деснами и черными глазницами без вытекших глаз. Они встречались везде. Больше полосатых, чем эквестрийцев. От кого-то остались лишь едва заметные в дыму и копоти тени на стенах. Кому-то повезло больше, и он навечно застыл в той позе, в какой умер.       Не знаю почему, но мне захотелось дотронуться до одной из этих кукол, сплошняком облепленной пеплом. От одного маленького прикосновения, она начала осыпаться до самых костей.       Местами на земле виднелись небольшие, круглые и идеально гладкие воронки. На дне этих воронок можно было увидеть уже застывшую резину и сталь. Кажется, я знал, что это были за ракеты…        «Мы выиграем эту войну, даже если от планеты придется оставить пепелище», — вспомнил я слова маршала Армора. Он тогда говорил о каких-то «солнечных» бомбах… Кажется, это из-за них…        Кругом были либо обугленные скелеты, либо восковые фигуры, объятые огнями. Огонь пожирал их снаружи и изнутри, а они так и застыли с гримасами боли и ужаса, пустыми глазами глядя, наверное, на небо.        Мы прошли мимо того прохода, где застрял наш танк. По крайне мере, что-то похожее по форме на наш танк, но вывернутое изнутри взрывом огромной силы стояло среди упавших в сторону зданий. Это мог быть какой угодно танк, но почему-то я думал, что это был наш…        Мы пришли к месту. Но места не было. Ничего не было. Только пара воронок, объятых пламенем, да город, похожий на подожженный коробок спичек.  — Все сержант, перекур, — Чаев сел на землю, скорчившись от боли. Я сел рядом.        Одежда начала обжигать. Я выбросил горячую каску. Под рукавами кожа начала краснеть и пузыриться. Медали на груди жгли, но их я снимать не стал. Я никогда не любил их. Просто хотелось… не знаю… чтобы те, кто меня тут найдет, посмотрели, какой храбрый сукин сын тут погиб. Может быть.        Чаев снял противогаз и достал папиросы.  — Папироску, Флауер? — Чаев протянул мне папиросу, которая начинала чернеть от жара. Я тоже снял противогаз. Помирать, так с куревом.  — Наебали нас с тобой, Чаев, — сказал я, магией поджигая папиросу себе и ему. — Крепко наебали.  — По поводу?  — А нихера это не точечный удар, — я чувствовал, как болят мои глаза. Пузыри на коже местами начали лопаться.  — А что ж это?  — Да Селестия его знает. Больше похоже на напалм. Ну или просто кто-то опять шангайские фейерверки купил.        Мы с капитаном рассмеялись.  — А помнишь, брат, первый бой? Фланкфурт. Красивый город… был.  — Так кто ж его не помнит? — пепел резал горло и ноздри. Я чувствовал, как отхаркиваю кровь. — Мы год в одном окопе сидели. Я за пулеметом, ты патроны подносил… Целый год в одном окопе, внутри фонтана. А вокруг полосатые. Так и прут, ублюдки.  — Нас тогда тоже наебывали, каждый день. И что подмога придет, и что подкрепление пришлют…  — Да… Были времена.  — Флауер… А ты чего вообще на войну поперся?  — Были причины. А ты, Чаев?  — Я многим обязан Эквестрии. Вот знаешь, некоторые ублюдки из Мэйнхеттена говорят: «Почему я должен отдавать долг Родине, если она для меня ничего не сделала?». В основном, мелкие ушлепки, школьники и студенты, у которых мозгов ни хрена нет, которые только дрочить и пиздеть умеют, больше ничего, — я еще никогда не видел Чаева настолько злым. — Они не понимают одной простой вещи. Родина, она как мать, у которой много детей. Она всегда заботится о нас. Просто мы, зачастую, этого не замечаем. Потому что она не водит тебя за копытце, не сюсюкается с тобой. Ты у нее, в конце концов, не один… Знаешь, все познается в сравнении. Если бы Родина о нас не заботилась, я бы так и сгинул в сточной канаве, куда меня настоящая матушка бросила. А государство пригрело меня. Вырастило. Защищать свою страну — меньшее, что я могу дать за подаренную мне жизнь. Если ты мать любить не можешь, то что ты вообще за существо? А ты как считаешь, сержант?  — Никак я не считаю. Мне вообще плевать на политику…  — Так зачем ты на войну-то пошел, брат? Скажи, не таи. Я ведь сказал…  — Помнишь теракт в Университете Святой Луны?  — Когда полосатые распылили синильную кислоту? Кто тогда погиб из твоих? Мать, отец? Я не ответил, бросив бычок в сторону.  — А если все это из-за бабы, сержант, то ты мог просто вскрыться, — Чаев попытался достать кусок горячей арматуры из живота, но безуспешно. — Но ты пошел на войну. Почему?  — Какая разница? — он знал. Но откуда?  — Ответь мне. Неужели сложно перестать пиздеть хотя бы перед умирающим?  — Чаев. Это… личное.  — Почта хреново работает в последние годы, Флауер. Нужные письма оказываются в ненужных копытах… Когда мы разминулись три года назад, мне пришло одно письмо. Месяц назад еще одно… Я хранил их. Почему-то я верил, что мы еще встретимся, — он достал из-за пазухи два маленьких, слегка скукоженных свертка.  — Стоит ли рай того, чтобы утопить землю в крови? — спросил Чаев сам у себя. Он умирал и начинал впадать в бред. — И можно ли вообще искупить грехи? Дети всегда расплачиваются за дела родителей…  — Что ты несешь? — я попытался встать, но тело уже не слушалось меня.  — Скажи, сержант. Если бы у тебя была возможность что-то сделать перед смертью… Что бы ты сделал? Вот я бы… Чаев замер. Он так и не успел договорить. Я разорвал пергамент, в который были завернуты письма. Серые, грязные конверты, они прошли годы войны, как и я. На них были разные даты. Я вскрыл самое старое.       «Брат. Санни».        От этих слов, выведенных ее копытом, мне стало тепло. По-хорошему тепло.       «Я знаю, письма нужно начинать не так, и, будь ты здесь, скорее всего, заставил бы меня все переписать. Но я не могла начать его по-другому. Все это заезженное «Дорогой…» и тому подобное. Ты мой брат, в конце концов!».       Дурочка. Пиши, как хочешь. Ты уже давно взрослая.       «В общем… Я знаю, да, прошел месяц с того разговора. Ты, наверное, все еще под Фланкфуртом, и письмо, вероятно, дойдет до тебя еще позже. Я была так зла на тебя, так обижена, что не сказала тебе и половины того, что должна была. Ты ведь можешь погибнуть в любую секунду. Да, я знаю — я плаксивая дурочка. Ты будешь прав, если назовешь так меня. Я соврала тебе про мать».        Что-то больно ударило мне в грудь.       «И забыла сказать еще одну вещь — я выхожу замуж. Когда ты это читаешь, скорее всего, уже вышла. Я попробую прислать заодно фотографию, где я в платье. Оно же прекрасное! Только попробуй не согласиться!».        Я достал маленькую фотографию. Она была затерта, но на ней можно было различить белое платье и что-то, похожее на счастливую мордашку.       «Я надеюсь, ты вернешься. Или хотя бы ответишь на письмо. А лучше и то, и другое. Но ты обязан вернуться! Я… Я не прощу тебе, если ты сгинешь где-то там…».        Мои ноги тряслись от волнения. Продолжения у письма не было — бумага рвалась в этом месте. Я аккуратно сложил письмо и убрал его за пазуху.        Второе письмо было заметно короче предыдущего. «Почти пять лет я жду от тебя ответа. Это, наверное, уже десятое и последнее письмо…».        Десятое? Но… Десятое?!       «Я не думаю, что ты погиб. Ведь если ты погиб, мне пришла бы похоронка, правильно? Или… хоть что-нибудь».        В этом месте на письме был виден отпечаток кляксы. Чернила расплылись, будто на них что-то пролили.       »…Живу… Неплохо. Мы переехали в Кристальный Город. У мужа тут предприятие. Наш дом в Кантерлоте остался, даже больше — государство объявило, что родственники тех, кто награжден Золотым Солнцем, не обязаны платить за коммуналку и жилье. Ты, оказывается, герой».        Герой? Нет. Я просто хотел умереть, чтобы тебе не было так стыдно за меня. Чтобы просто… сделать всем лучше.       «Я горжусь тобой, братишка. А еще… Санни Роуз исполнился год! Твоя племяшка уже совсем большая. Мы все ждем, когда ты вернешься. Ты же хочешь повидать свою племянницу? Да и к тому же, говорят, что война вот-вот закончится…».        Было слышно звук реактивного самолета. В небе, где-то высоко, пролетал разведчик. Затем, откуда-то неподалеку, словно стрела, вылетела ракета. Видимо, не всех полосатых еще добили…        «…Только прошу, не рассказывай ей о войне. Пусть лучше не знает, что это. Пусть лучше никто не знает…».        За ревом реактивных двигателей бомбардировщиков, рассекавших небо и наносивших удары по выжившим, были слышны звуки моторов. Десантные самолеты.        Вторая волна.        Я бы много чего сделал, будь у меня возможность что-нибудь сделать перед смертью. Много чего… хорошего. Да. Именно хорошего.       Я не мог уже даже повернуть головой, глядя в затянутое густым дымом небо, сквозь которое просвечивал красный, как кровь, полумесяц.       Небо полыхало.       Война продолжалась.