Апокалипсис после нас

– Мне кажется, или сегодня слишком жарко? – спросила какая-то кобылка. – Так ведь лето. Должно быть жарко, — пробасил ей кто-то в ответ. – Ладно, давай сосредоточимся на подключении глаз.       Через минуту тьма озарилась ярким светом. – Настройка яркости…       Свет стал чуть более тусклым. – Фокусировка…        Размытые пятна приобрели четкие очертания. – Ладно, давай включим функцию автонастройки, – кто-то постучал по клавишам, после чего передо мной встала единорожка с желто-рыжими волосами. В поле магии она держала маленький фонарик. – Саммер, посвети-ка.        Кобыла щелкнула фонариком. Ослепления от яркой вспышки не было. – Реакция зрачка мгновенная. Похоже, он настроен. – Отлично, – кобыла вновь скрылась где-то позади. – А эти полосатые хорошо над ним поработали. Там исследовательских данных хватит на пару диссертаций. – Ты про замену частей тела донорскими? – Ну да. В тех подвалах были еще пони, но они не дожили. А этот живучий был. Я когда его вскрывал, там чего только не было понамешано! И почки полосатых, и поджелудочная грифона… – Давай не будем об этом… Нет, слушай, правда, жарко! – Наверное, кондиционер сбоит. Смена закончится, вызовем ремонтников… Тебя что-то беспокоит? – Ты слышал про новое оружие зебр? – Какое именно? – «Сумерки богов». – А, это-то. Которое должно испарять целые океаны воды в любой точке планеты? Не бери в голову. Даже будь у полосатых нечто подобное, вряд ли они бы использовали его. Может, оно и способно испарять океаны, но наши «солнечные» бомбы могут испарить всю жизнь на их дискордовом материке! – Хувс, не ругайся! – Хорошо, хорошо. В общем, в любом случае, для зебр ситуация проигрышная. Война уже скоро закончится. Я не думаю, что они хотят, чтобы она закончилась полным уничтожением их вида. – Вот кстати. Я тут подумала… Если война скоро закончится, то зачем нужны они? – Ну, война может и закончится, но врагов всегда будет много. Грифоны, Сталлионград… Еще всякие неверные. Мы должны быть готовы. Такие бойцы, как он, хоть и стоят дорого, но обойдутся всяко дешевле, чем любая война. – Может быть. Интересно, как там остальные лаборатории. Доделали ли они своих uberzoldat? – Наверное. В отличие от нас, у них не было всего этого цирка с доставкой. Это задержало нашу работу на месяц. – И все же… — кобыла подошла ближе. – Посмотри на него. Когда-то он, наверное, был живым пони… А теперь больше похож на робота из фильма. – Так было нужно. Мы задумали лишить их воспоминаний и чувств, чтобы они лучше выполняли свою работу и были хорошо управляемы. Это довольно маленькая цена за победу. – Все равно, как-то, неправильно это. Может, стоило дать им умереть, чем мучать их дальше? – Да ладно тебе, Саммер. Успокойся. Каждый, даже жеребенок, знает, что нет ничего лучше, чем возможность служить Императрице вечно, – жеребец подошел ближе к кобыле. – Они, конечно, неидеальны, но это первые образцы. В будущем мы сможем добиться их полной автономии и большего срока службы. Пока что хватит и десяти лет. – А что потом, после десяти лет? Ты мне не говорил. Ты никому не говорил, кроме мисс Твайлайт. – Это, конечно, секретная информация… Ай, ладно. Согласно моим расчётам, через десять лет, при полном отсутствии всякого техобслуживания, полностью слетит ментальная блокировка. Они начнут, пусть и медленно, восстанавливать воспоминания о прошлом. Блокировка на личность спадет значительно раньше, конечно, но это меньшая из проблем. Просто представь, что с тобой будет, если ты, спустя десять лет, вдруг начнешь вспоминать, как и что было с тобой раньше. Это ведь не роботы, это полуразумные существа. Да, они пусты внутри, но они все еще умеют думать и анализировать. И пока работает блокировка, их воспоминания откладываются в дальние отделы памяти. Но если блокировка слетит, то, боюсь... Но это не самое худшее. – Что-то может быть хуже, чем машина, осознавшая себя? – Их способности к регенерации, при более чем десятилетнем отсутствии технического обслуживания, начнут снижаться. Органы чувств, скорость анализа и реакции – все это будет серьезно замедляться, пока не станет как у обычных пони. Это связанно с тем, что их основная батарея хоть и мощна, но весьма недолговечна. Поэтому спустя десять, если повезет, пятнадцать лет, часть функций начнет отключаться. Если, конечно, они не будут находиться в зоне боевых действий. Работая на износ, боюсь, эти прототипы не выдержат и полувека… – Ужасно… – Только прошу, не говори никому, ладно? Начальство и так параноит по поводу секретности. – Я — могила, Хувс. И ты это знаешь. – Слышала, кстати, про завод в Филлидельфии? – Который автоматизированный? – Ага. Местные военные в шутку называют его «Калькулятором». Забавно, не правда ли?.. Электричество пропало на секунду. Был мощный удар, прямо в голову. Слышал что-то… похожее на голос. Где-то внутри. Перед глазами промелькнула какая-то картинка. – Проводку коротит? Ладно, завтра продолжим. Вырубай его… — свет вокруг погас. – Слушай, и правда жарко. Час назад было заметно холоднее…

***

      Кровь капала из-под бронежилета на горячий песок.       Обломок пилы торчал у меня из груди. Он прошел насквозь, через почки к легким, из-за чего было трудно дышать.       Зуд от ожогов и запах бензина сильно раздражали. Я еле плелся вперед, неся на себе раненую единорожку.       Не знаю, сколько я уже так шел.       Прошла, наверное, неделя с момента, когда та буря спасла нас от одной из армий Орды. Вернее, не нас – её.       Ясное дело, я не выживу.       Я еще мог идти, но совсем недолго. Благо, знал куда.        На горизонте, вдалеке, посреди пустыни, был виден блик огромного шпиля Кристального Дворца. Это запросто мог быть мираж, но я надеялся, что глаза меня не обманывали.        Палящее белое солнце жгло все живое огнем в этой пустыне. Я накрыл единорожку своей курткой, чтобы ей не напекло голову. Я поил ее из фляги и кормил тем, что удавалось найти. Я не мог дать ей умереть.        Я наконец-то вспомнил все. Раньше воспоминания приходили отрывками и были похожи на маленькие капельки воды. Ими нельзя было напиться. Но теперь они пришли. Недостающие кусочки пазла. Последний, большой глоток столь нужной воды.        Это был мой шанс сделать что-то хорошее перед смертью. Дать кому-то возможность жить. Я не думаю, что этой единорожке будет какое-то дело до моей судьбы, но это уже не важно. Мне будет приятно знать, что умер я, сделав хоть что-то достойное.        От жары пересохло в горле. Песок больно резал открытые раны, а в груди свистело при вдохах. Чем меньше было расстояние до цели, тем меньше было у меня сил, но тем больше мне хотелось дойти. Тело уже не слушалось, но я старался изо всех сил, чтобы сделать еще хотя бы шаг.       Я — нехороший, и никогда не говорил, что хороший. Я сделал в жизни много вещей, за которые мне стыдно. Я бросил сестру одну. Не был с матерью, когда она умирала. Вел себя как мудак по отношению к тем, кого любил. И убил так много народу, что их кровь уже никогда не смыть.        Я знал много пони, которые убивали толпы и называли себя мессиями и спасителями всего и вся, дарителями света и тому подобное. Я лично убил много таких свихнувшихся ублюдков.       Я не знал, зачем эта единорожка нужна в Кристальном, но раз они решили рискнуть поднять птичку в пустыне, где бури происходили почти каждый день, она и вправду была важна.        Кто знал, что там у нее в голове. Но у нее на родине её действительно побаивались. Я слышал их разговоры обо мне и о ней. Тогда я не обратил внимания, но теперь я, кажется, понял.        Моя жизнь – ничто. И отдать ее ради этой пони не жалко, даже если все слова о её доброте и гуманности – ложь.        Я уже слишком стар, чтобы цепляться за жизнь дальше. И если то, что я помню – это все мои воспоминания, то уже и пытаться не стоит.        Я просрал все хорошее в моей жизни. Для меня конец наступил уже очень давно. И чем больше я жил, тем чаще переживал свой маленький апокалипсис.        У меня уже нет сил идти вперед. Ноги подкашиваются, и я падаю на раскаленный песок.        Лежа на спине и глядя в голубое небо, я вновь прокручиваю все в голове. Все свои ошибки, неудачи и потери. Страхи.        Может быть, если бы я не зацикливался на них, я бы прожил совсем другую жизнь. Может быть.        Но история, как говорится, не терпит сослагательного наклонения. Жизнь тоже. Слова «если бы» к ней неприменимы. Все, что могут неудачники – своим примером учить других, чтобы никто больше не прожил такую жизнь.        Вертолет приближается. Единорожка без сознания лежит рядом со мной. Она выживет, ее лишь слегка задело. – Не повторяй моих ошибок, — у меня хватает сил только на шепот. Не знаю, услышит ли она меня… но я хочу верить, что услышит.        Вертолет садится рядом. Из него выходят трое солдат и пегаска в офицерской форме. Они аккуратно поднимают единорожку и тащат в вертолет.        Звучит команда пегаски: «Аборигена – в расход».        Мне не соврали, когда сказали, что я получу покой.        Ветер так убаюкивает…