Gewinner

Йосуа выходит на крышу из полутемной комнаты и на мгновение слепнет от яркого солнечного света. Лето, едва начавшись, обрушилось на них в полную силу, залило красные мюнхенские крыши и балконы. Он невольно подставляет лицо теплым лучам и прикрывает глаза. Когда он их открывает, картина перед ним всё та же, и от нее тоже можно ослепнуть. В белой футболке и светлых штанах, с запутавшимся в кудрях солнцем, Леон кажется вышагнувшим прямиком из прошлого, из золотых двадцатых, под плавные джазовые мотивы и звон сверкающих бокалов с игристым вином. Растянувшийся поперед диванчика под мягким солнцем, расслабленный. У него в руках альбом, а на лице такое сосредоточенное выражение, как будто сейчас он не заметит и рухнувший с неба метеорит. У них рейс на сборы бундестим совсем скоро, и такси приедет через минуту, но Йосуа все равно замирает на несколько мгновений, чтобы просто… полюбоваться им. Его глупая безнадежная влюбленность в Леона сидела в сердце давно, как глубоко ушедшая заноза. Жить она не мешала, но и забыть о себе не позволяла, а как её вытащить Йосуа не представлял. Каждый раз, когда после долгого времени порознь он думал, что всё, отпустило, Леон улыбался ему, демонстрируя неровную линию зубов и ямочки на щеках, и всё начиналось по новой. А потом всего вдруг стало слишком много — совместно проведенных дней, вечеров, улыбок леоновых и его же теплых касаний. Много, близко, невыносимо нужно. Йосуа помнит тот вечер, когда всё поменялось. За окнами машины была кромешная темень, словно во всем Мюнхене вдруг разом отключили электричество, словно и людей в городе не осталось совсем, кроме них двоих, сидящих в одной машине. Отросшие взъерошенные кудри Леона падали ему на глаза, а его колени почти упирались в бардачок — он весь был какой-то непривычно потерянный, без обычной, окружающей его расслабленной уверенности. Йосуа смотрел на него в полутьме салона и тонул, захлёбывался в той яростной нежности, которая током гудела внутри. Он поцеловал Леона, потому что иначе бы, наверное, умер, потянулся оборачивая пальцы вокруг чужого запястья, прижался порывисто губами. И сердце кувыркнулось через себя, когда чужие губы неуверенно и податливо раскрылись навстречу. Они не говорили об этом. Всё поменялось, но как будто бы осталось как было — совместные вечера, улыбки и смех. Просто теперь Йосуа иногда целует Леона, пока никто не видит, просто иногда ладонь находит другую, когда они сидят рядом, просто иногда Леон стонет хрипло ему в шею, и обнимает обеими руками, и просит не отстраняться. Вот только называть это занозой уже не поворачивается язык. — Эй. Он шагает вперед и замирает рядом, касаясь кончиками пальцев теплого, отведенного в сторону колена. Он хочет сказать: «Нам пора выезжать, если не хотим опоздать на рейс». В голове и во всем теле бьется, словно пульс: «Ты же знаешь, что я люблю тебя?». — Нам пора ехать, — наконец, хрипло сообщает он, глядя сверху вниз, растворяясь в солнечном свете и чужом взгляде. «Ты же знаешь, что я люблю тебя?» Солнце золотит Леону ресницы и кончик носа, когда он, щурясь, поднимает лицо и улыбается — беспечно, расслабленно, счастливо. — Да, — отвечает он и тянется, чтобы переплести свои теплые пальцы с пальцами Йосуа, уверенно и привычно, — Пора. Йосуа смотрит, как солнечный свет льется на их руки, как льется на крыши, балконы и весь этот город. «Конечно, знаешь».