Одиночество в Толпе

      Остального со дня рождения Макса я почти не помнила. Может, на это повлиял слишком крепкий чай или слишком газированный лимонад. Или бутылка вина, разлитая по всем рюмкам, просто для придания некой взрослости во всю атмосферу. Как-никак, маленький Макс уже давно не маленький.       Я очень хорошо помню его походку по коридорам, никогда не меняющуюся: руки свободно болтаются и иногда ударяют по бедрам, а ноги подпрыгивают, как будто парню слишком хочется продолжить путь вскачь, но при людях неприлично; мимолетную улыбку, расцветающую даже от нелепых шуток какой-то смущенной девушки, естественную, непринужденную, наводящую на душу то ли радостный, то ли жуткий, от неожиданности, осадок; темные глаза с оттенком цвета дубового леса, вечно сияющие, но оставляющие под собой темные круги, говорящие о секрете таинственного улыбаки и шутника; и мое наблюдающее лицо, которое усекло какого-то парня из параллели и его белого ангельского дружка, полную противоположность.       Как бы по-ребячьи Макс не вел, сам он понимал, что давно вырос из того возраста, когда тебе прощают все капризы, промахи и шалости. Сам понимал и сам оставлял под глазами темные круги. Сам притянул меня, сам притянул Марка, сам заслужил наше доверие. Сам полюбил слишком взрослую музыку и сам дожил до рокового восемнадцатилетия — совсем не ребячьего возраста.       Понимаешь, Макс? Ты ведешь себя как ребенок, но и самостоятельный и не нуждающийся в помощи взрослый человек. Слишком мудрый ребенок.       Макс?..       Я, наверное, заснула на столе, вот ничего и не помню. Было около одиннадцати ночи, а ноги болели от танцев, язык от разговоров, руки от столовых приборов. Некоторые отрывки моей уставшей памяти были обращены к тихой и мелодичной музыке, ласкающей уши, темноте в зале, почти полному отсутствию людей и звездам за широкими окнами лесного ресторанчика. Против меня висел чей-то белый сложенный пиджак, а слева, во главе стола, мирно лежал черный и немного неряшливый. Марк и Макс еще тут, так что меня могут и не посчитать пьяной непонятно от чего.       Я вздохнула, положила голову на сложенные на столе руки и почувствовала, как волосы свободно гуляли по пустому столу с белой скатертью. Ничего не хотелось помнить, а лишь еще немного полежать и вздремнуть.       Может быть, мои мечты бы и сбылись, если бы кто-то нежно не дёрнул за плечо. Приложил палец к небольшой венке на оголенной шее и стал щекотать, посмеиваясь словно шепотом. Я посмеялась в ответ, даже не хотя знать, кто это. Этот кто-то понял, что с сонной мной неинтересно и начал щекотать со всем своим мастерством и долгой школой.       Я сразу же поняла, кто же это за хитрец.       Широко улыбнувшись, я быстро и внезапно обернулась, чем застала Макса врасплох. Его лица не было видно, и я стала надеяться на то, что и моего лица с наверняка растекшейся тушью не будет предано, так сказать, его взору. Я увидела некое подобие улыбки и голос, говорящий как будто мне издалека: «Чего спишь, веселье только начинается!»       — Какое такое веселье? Я в полицию не хочу, — потирая виски, пробормотала не подумав я.       Я аж почувствовала сбивчивое дыхание и обиженную на секунду моську растрепанного шатена. Он, точнее его силуэт, поставил руки в боки.       — Я приличный взрослый, а не какой-то там пьяница, потягивающий вторую бутылку водки и ожидающий от этой водки непонятно чего, — насупился Макс, явно бормоча себе эти слова под нос. — Я хочу реальных ощущений и реальных воспоминаний. И под реальными я понимаю лишь приятные, — его тон внезапно перешел на громкий и радостный.       — И какие же приятные воспоминания ты себе хочешь? Я могу попрактиковаться игрой на барабанах, и под барабанами я понимаю твою голову, — Макс отскочил в сторону от такого внезапного заявления. — Вот уж у всех приятные воспоминания будут…       — Но не у меня, — он приостановился. — Разве что, — и снова этот стеснительный тон. — Слышишь, что играет? — он показал пальцем вниз на звуковую колонку, и я тотчас обернулась по направлению, тщетно хотя там что-то увидеть.       И я впервые поняла, насколько ласковой и волшебной была мелодия. Ни голоса, ни других человеческих признаков она не издавала, она издавала поистине звук, созданный быстрыми ручьями горных рек, тихо шепчушей что-то на ухо развевающейся на ветру зеленью, светом, пробирающимся сквозь кроны высоких сосен и не отстающим на секунду… нет, это не были именно их звуки…       Это был звук поистине неизвестного музыкального инструмента. Я до конца не могла понять, что это — арфа, укулеле или арфа с укулеле. Придя спустя секунд десять к выводу, что это все-таки арфа, я застыла в немом шоке. Макс ожидающе смотрел на меня, как будто я имею право сказать что-то наперекор этой мелодии, издающейся из самых недр его души. Наверное, он тоже вслушался в мелодию и теперь слушает ее с закрытыми глазами и приподнятой головой.       Не собираясь его прерывать, я тихо взяла его за кисть руки. Он пошевелился, но глаз не открыл. «Неимоверно», — прошептала лишь я, и он обернул голову ко мне, так и не выпуская руки, будто наслаждаясь приятным моментом.       — Я знаю, — блаженно улыбнулся он и приподнял меня со стула. Я не заметила, как очутилась в его теплейших объятиях. — Потанцуем, поговорим о жизни? — продолжал улыбаться он и смотреть на меня как на чудо света.       — Почему бы и нет? — я поняла, что готова перематывать этот момент снова и снова, пока пленка окончательно не изувечится.       Через пару секунд мы оказались в более свободном пространстве. От него легко пахло цитрусом, а волосы были взъерошены больше обычного. Все больше прижимая меня к себе и отдавая все свое тепло мне, он медленно шагал вокруг и тянул меня за собой. Я в смущении отпустила голову, ведь поняла, что в жизни не танцевала медленных танцев. — Что случилось? — Макс заметил тревогу на моем лице и принялся поглаживать меня по талии. Его взгляд был одновременно и добр, и встревожен.       — Неловко… ни разу не танцевала медленных танцев… — слова давались мне с трудностью.       Послышался тихий смешок.       — Ох, Мира-Мира… — продолжал он тихо шептать. Он опустил мою голову к себе на грудь, точно туда, где сердце билось с неимоверной скоростью. — Тут учиться не надо, а книг про это читать тем более…       Я закончила фразу за него.       «Ведь это надо чувствовать»       Я почувствовала, как маленькие шажки рождались в моих маленьких и неуклюжих ногах, как дыхание норовило остановиться навсегда, а сердце вырваться из кожной тюрьмы. Я смотрела на Макса, освященного в лучах луны, такого блаженного и смотрящего точно мне в глаза, улыбающегося как последний придурок, увидевшего наконец счастье. Я смотрела на глаза, которым луна придала темно-синий оттенок, а замечательный зеленый выделила. Я смотрела на бледное лицо с резкими скулами, которые очень хотелось погладить собственной ладонью, прижаться к ней. Я смотрела на всего него и чувствовала всего него — того Макса, который давно вырос — и удивилась, ведь ребёнок в нем уже мертв.        Чувствуя его худые руки на своих волосах, мне захотелось оставить эти руки в них навсегда, до чего приятно это было. Обнять его и не отпускать его, утопая в звуках арфы, стало моим единственным желанием в жизни, и ничего не было важно кроме него.       Наступили заключительные аккорды. Арфа затихала, а Макс начал судорожно дышать как птичка в клетке. Оглядываясь по сторонам и не видя никого, он обнял меня настолько крепко, как меня никто не обнимал.       Его пальцы скользили по позвоночнику, а нос тревожно зарылся в гнезде моих волос. Я чувствовала всего его, всю его душу, все его тепло для меня. Слышала его сердцебиение и продолжала слушать его как любимую песню, стуками отдающей в уши. Стало очень трудно дышать. Арфа закончилась.       — Спасибо тебе. За все, — он отстранился и посмотрел на меня полными слез глазами и широко улыбнулся, насколько позволяли силы. — Ты просто неимоверный человек, Мира. Ты спасла меня, Мира! — его пальцы осень сильно дрожали и отдавались барабанной дробью во всем моем теле.       — Не отпускай меня, — сказала я лишь то, на что хватило сил моему сиплому голосу.       — Не отпущу, даже не думай, — и так же прижался ко мне.       Теперь я поняла, какой в действительности момент должен длиться вечно. Момент, когда у Макса начинали пропадать темные круги под глазами.