Миг Полёта. Глава 5.
21 августа 2017 г., 00:12
«Ровно спустя месяц после дня рождения Макса волна учёбы с головой накрыла нашу троицу.
Меньше всего она коснулась Марка, он исправлял оценки лишь по одному предмету: химии. По его же словам, она всегда ему давалась нелегко, а учительница и вовсе была „особой похуже всякой нечисти“. До последнего момента я не верила ему и думала, что тот лишь драматизирует, но как только Марк убедил меня пойти с ним на пересдачу очередной домашней работы и просто посидеть в сторонке, я поняла, что парень никогда в жизни не драматизировал, да и не будет этого делать. Женщина, а ещё точнее, уже бабушка, обладала неприятной выпуклой родинкой около верхней губы, каждый сантиметр её лица не обошли коварные морщины, а к тому же недобрый взгляд и с отвращением искривлённые губы добавляли к этому ещё больше жуткости. Мне было жаль своего друга, когда он, смотря прямо в её страшненькие и максимально суженые глазки, рассказывал непонятный мне материал и еле сдерживал дрожь в руках и ногах, встав в стойку солдата.
После этого мини-урока и её громких криков, а вскоре и изгнания из класса, я поняла, что не хочу портить себе психику.
— Как ты не свехнулся с ней ещё? — спросила я, когда Марк откровенно смеялся и тыкал пальцем на пятерку в дневнике.
— Потому что это единственный способ, с помощью которого я получаю пятёрки по химии, — не унимался он.
— Прикидываешься, будто боишься и уважаешь её? — подняла удивлённый взгляд я.
— Всё в точности наоборот, — остановился он. — Запомни, Миранда, единственный способ завоевать сердце учителя — это… — он поднял указательный палец вверх. — Надоесть ему, да так, что ты будешь сниться ему во снах.
— Я слишком приличная для этого, — смутилась я.
— Точно, я же забыл, — потёр подбородок он. — Грубить и угрожать может любой неприличный человек, а качественно надоедают только приличные книгоеды. Поняла, к чему я клоню?
— Конечно, — подмигнула я. — Мы очень сильно надоедаем Максу.
Марк запаниковал и пошёл оправдываться передо мной. „Но всё-таки ты права…“ — добавил он и рассмеялся.
А вот Максу и без нас двоих было несладко. Пробегая целыми днями все кабинеты учителей-предметников, он старался повысить баллы всеми своими душевными силами и нервами, но совсем не мозгами. Выходя на школьный двор, он часто вовсе не вспоминал, к кому ходил все эти четыре-пять часов, и лёгкой походкой направлялся к школьному автобусу, блаженно улыбаясь самому себе. Украдкой посмеиваясь, мы пытались прибодрить проблемного подростка, но он и сам понимал, что доигрался. На уроках он спал, чем раздражал меня, иногда писал маленькие стишки неизвестно о чем на полях тетрадей, нередко даже смел не заявляться на отдельные уроки, рыдая нам в трубку телефона о том, что ему или плохо, или он уезжает с семьёй и бешено извиняется, что не предупредил, а однажды он вовсе съехал с катушек и начал просто великолепно играть стонущего и вздыхающего мученика, на которого напала неожиданная и сильнейшая депрессия. После этого звонка я стала осознавать, что совсем не понимаю мыслей этого человека.
Его распорядок дня был непонятен даже нам с Марком. Когда-то он до позднего вечера задерживался в школе и переписывал по пять контрольных работ за день, а в некоторые дни он даже не удосуживался отвечать на наши звонки и мирно сидел на диванчике с чашкой чая и огромной коробкой ванильного мороженого. Естественно, что мы волновались о нём, хоть и Марк рассказывал, что это происходит ровно четыре раза за учебный год. Каждый день приходя к нему домой с неожиданным сюрпризом в форме кассеты с фильмом и коробкой вкуснейших мандаринов, он то пытался затолкать свои грязные сапоги в обувницу и успевал загрязнить этими сапогами всю прихожую, то от неожиданности ронял мороженое и устремлял за ней чашку чая.
Начиналась весёлая уборка, которая сопровождалась фальшивыми улыбками Макса, его сердечными извинениями и нашими общими историями о злых и вредных учителях. Макс по десять минут вспоминал учителей, у которых он что-либо переписывал, Марк рассказывал о своём страхе перед старыми и вредными женщинами, а я рассказывала о том, как уговаривала от всего сердца учительницу по алгебре поставить мне пятерку при среднем балле, равном пятерке, то поясняла о своих приключениях в кабинете географии по нахождению атласа с контурными картами.
Заканчивая уборку, мы облегченно и на удивление одновременно вздыхали, и парни устремлялись за коробкой мандаринов, а я злорадствовала и давала указания, попеременно рассказывая о том, что нежные женщины не должны носить такую тяжёлую ношу.
— Я не думала, что наша лучшая подруга феминистка… — задумывался Марк. — А ты как думаешь? — он направлял своё раскрасневшееся лицо к такому же лицу Макса.
— Я не знаю, кто это такие, — усмехался Макс.
— Ты просто не уважаешь это святое звание! — обиженно смотрела на парня я.
От этого-то парни заливались таким сильным смехом, что валили коробку мандаринов в метре от дивана, а я спокойно толкала её по ковру и продолжала протестовать.
А затем мы на два часа улетали от этого мира с охапкой мандаринов в руках и тремя чашками эрл грея, смотря комедию, мелодраму, или вовсе ужасы. На нас было по три пледа: один чисто белый — для Марка, один чёрный с мультяшными енотиками — для Макса, а мой был самым странным: на них были какие-то непонятные зелёные человечки. Иногда Макс прибавлял свои комментарии и шуточки, а Марк тихо затыкал его и просил нормально посмотреть фильм, а я наблюдала за этой милой картиной и тихо усмехалась. После ужасов у нас была повторная уборка разливавшихся рек чая и чистка ушей от застрявших в ней наших собственных криков, после комедии мы ещё полчаса катались по полу и путались в пледах от смеха, а после мелодрамы мы плакали как маленькие детишки, не поделившие шоколадку между собой.
Когда-то мы пытались выяснить причины невозможной депрессии и чёрных мешков под глазами у Макса, но он всё время, по сто раз за день, отмахивался от нас и говорил, что просто в последнее время он читает книжки по ночам, чтобы не позориться перед учителями. Мы с Марком переглядывались, и оба понимали, что он говорит нам самую откровенную ложь, хоть и врать умел очень хорошо.
Так, до новогодних каникул, мы и ходили в гости к Максу и поднимали его настроение, прятались от злых учителей, которые так и хотели надавать нам по головам, наверное, для того, чтобы выученные за несколько ночей учебники вылетели у нас из головы, и вследствие этого, мы отстранимся от борьбы за их педагогическое место. Иногда я все-таки наведывалась к Марку на химию и наблюдала за тем, как он своими россказнями об органике и химических реакциях начинает окончательно доводить старушку до белого каления. А вот Макс не разрешал нам двоим даже следить за ним и заставлял ждать его на дворе. Мы хитро крались к кабинету пересдачи и слушали весь разговор Макса и учителя.
Он в основном состоял из молений не ставить двойку за ту контрольную, тихих и нервных вздохов Макса и множественных шагов туда-сюда. Реже были слышны скрежет мела по доске и скрип ручки по бумаге.
Но в один день, как раз-таки перед каникулами, он бегом вышел со школы с радостными и криками о том, что он сдал. Мы, давно всё сдавшие, смотрели на по-детски восхищавшегося своим табелем оценок Макса, хоть и был там целый салат из редких пятёрок, частых четвёрок и, на гордость сказать, немногих троек. Тогда мы гуляли целый день и отмечали закончившееся полугодие и преддверие нового года новой коробкой не надоевших мандаринок…»
***
Вспоминая все моменты первого полугодия, в том числе и нашу неожиданную встречу с Марком, а затем и с Максом, день рождение нашего непутевого шатена, и прочие весёлые моменты, проведённые нами троими, мы ненароком восхищались нашей дружбе. Марку и Максу нечего было удивляться: они дружили с самого детства и даже не помнят, при каких обстоятельствах познакомились. — Такое впечатление, что мы были вместе всегда… — лепетал Макс и блаженно улыбался, закрыв глаза. Два лучших друга очень часто рассказывали мне о своих детских проделках, а затем и о проделках, совершённых немного позже. Когда-то Макс обиделся на Марка из-за того, что тот не согласился выпрашивать у кухарки яблок для лошадки-каталки, но всё-таки, как преданный друг, украл плюшевого гуся из детсадовских игрушек и подарил его Марку на день рождения. Всё, потому что заметил поразительную схожесть беловолосого мальчика с противным гусём. А вот Марк не любил обижаться на Макса, да и почти этого не делал — только когда для этого была необходимость. — Я помню, как мы в прошлом году отмечали день рождения Макса… — начал он. — Ему исполнялось семнадцать, как ты могла понять, — он прервался только из-за того, что на его закорки запрыгнули и пытались двумя длинными ручищами закрыть, вероятно, не только рот, но и зачем-то лицо. — НЕ СМЕЙ! ЗАТКНИСЬ! — выходил из себя Макс и жутко краснел до ушей, когда я смотрела на него. Не знаю, что читалось в моём взгляде, но в мозге у меня тогда была лишь одна фраза: «Что с ним за чертовщина происходит?» Несколько секунд молча смотря в затылок Марка, он не понимал что делать и вполне осознавал, в каком позорном положении сейчас находится. Прокряхтев, как столетний старик, он спустился с закорок друга. Он рассмеялся, смотря на раскрасневшегося от внезапной отдышки Макса. — Так мне можно продолжать? — сдвинул брови к переносице Марк. — Нет! — как ребёнок заверещал шатен, и его ладони снова устремились ко рту друга. Марк мычал и махал руками, панически раскрыл глаза на максимальную ширину и мычал как можно громче, давая понять другу, что ему очень больно. Я устремилась к двум не поделившим какую-то историю друзьям и, совсем неумело удерживая смешок в груди, резко взяла за руку Макса. — Что случилось там такого плохого, что я перестану дружить с вами? — реально удивлялась я. — Это же в прошлом, ну, вы меня даже тогда не знали, — пожала плечами. — Если хотите, можете не рассказывать, но осознайте, что я слишком заинтригована. Они оба посмотрели на меня, и как по сигналу покраснели. Марк выдал своё последнее мычание, а Макс, как будто только вспомнив, что больно закрывал рот своему другу, виновато отпустил руки. Оба, также одновременно, опустили головы. Я смотрела на них и уже не удерживала смеха: насколько загнанными в угол они были. Парни были похожи на маленьких милых котят, которых только что отругали и потаскали за шкирку из-за того, что они расцарапали всё любимое кресло хозяина. Две нижние губы были выпучены вперёд, два взгляда опущены, две пары рук сжаты в кулаки, две пары румянцев красовались на щёчках с выраженными скулами. Сейчас они были похожи друг на друга, как никогда, хоть и во внешнем плане их никогда ничего не связывало. Это рассмешило меня ещё сильнее: — Ладно, вы прощены за этот переполох! — выдохнула я. Их лица вмиг стали радостными и полными облегчения. — Можете не рассказывать ничего. Я вас понимаю, всё-таки стыдно, — где-то внутри завязался узел, из-за которого внезапно стало очень стыдно перед двумя. Макс завёлся, но лишь на секунду. Осознавая свою ничтожность, он лишь мог что-то бормотать Марку, когда он прилично кивал, и потом спросить: — Да ладно, мы от тебя никогда ничего не скрываем, — легко улыбнулся он, а ладони затряслись от холода. — Но спрошу тебя ещё раз, для удостоверения… Ты точно на нас не обидишься? — недоверчиво взглянул он. — Точно нет. Вы же мои первые и лучшие друзья, из-за какой-то истории я на вас никогда не обижусь, — как можно шире улыбнулась я. Макс тоже улыбнулся мне, но более смущённо. Вздыхая, он пригласил всех присесть на лавочку. Я расположилась между двумя парнями и начала пристально их слушать. — Дело было в день рождения Макса, а делать было нечего… — начал повествование шатен. — Я очень хотел отметить этот день рождения по-громкому, а сейчас даже не помню своих намерений сделать это. Вроде, я готовился к этому около трёх месяцев… — потёр он подбородок, и снова продолжил. — В общем, это неважно, важно то, что я пригласил на неё доброе большинство нашей школы, и некоторых из них я даже не знал. — он взглянул на меня. — Твоего имени даже не знал, извини. Он закончил, когда я уже начала смущаться, и вместо него продолжил Марк, которому тоже было трудно начинать разговор об этом. Он трясся, лицо его побледнело ещё больше, а пальцы нервно перебирали джинсовку. — Так вот, я там тоже естественно оказался. Это был клуб, который мы забронировали специально для Макса на ночь, хоть я и сильно противостоял этой идее. Все хотели заурядно повеселиться, естественно, что поделать, — Макс в это время смущенно поднял руку и пробормотал: «И я…». — Пришло человек сто точно, и я уже не помню, как они уместились в одно маленькое помещение клуба. Первые часа три всё приобретало лучший оборот, все танцевали, веселились, поздравляли Макса и обливались газировкой. О выпивке даже не было речи. — Пока не появился он… — Макс подпёр подбородок рукой и начал раздумывать непонятно о чём. — Даже я на весёлую голову не был уверен, что стоит приглашать его, но всё-таки решился… — Понимаешь хотя бы немного, о ком речь идёт? — повернулся ко мне Марк и начал разглядывать мои глаза. Я приняла позу, в которой сидел Макс, начала ловить правду и угадывать их загадку. Вероятно, это какой-то плохой человек, раз они отзываются о нём так: с отвращенным лицом, страхом в глазах и сжатыми в кулаки руками. Вероятно, я его знаю, ведь они не задали бы вопроса, на которого я бы не знала ответа: это совсем не умно, а парни были сообразительными, и не уступали друг другу этого титула. Я начала вспоминать то, как те три девушки-десятиклассницы, мои ровесницы, обсуждали этот случай. Я не уверена была, что это конкретно он, но это было услышано мной через день после дня рождения Макса, так что никакие сомнения не принимались моим сознанием. Это было день рождения Макса, когда около тридцати несовершеннолетних детей в пьяном виде схватил наряд полиции. Я буквально молилась шёпотом, чтобы среди них не оказалось одного из парней, но в душе кто-то угнетающе и злобно шептал: они бы не стыдились этой истории, если бы не были одними из этих тридцати. Я поняла всю суть их истории, но проговариваться не стала. Теперь, надо угадать того парня, о котором толковал Макс. Восстанавливая в памяти коварно подслушанный мной разговор сплетниц, я начала улавливать кое-какие ниточки их прошлого разговора. «Клуб… День рождения… Одноклассники… Тоже были там… Детский праздник… Потом…» — я вышла из школьного туалета и услышала шёпот. Не хотя попадаться на глаза, я спряталась за столбом, который здорово закрывал меня, начала подслушивать девушек в мини-юбочках и бить себя по груди от собственной тупости и стеснительности. Стало стыдно, но интересно слушать. «Пришёл… Он… Серый… Кто?.. Глухая ты!.. Переполох… Полиция… Пьяные…» И внезапно я вспомнила, о каком Сером говорили глупышки. Это был мой одноклассник, и всея школы: вселяя страх всем маленьким детям, и детям постарше, он был самым закадычным несовершеннолетним преступником: жил в своё удовольствие и якобы на всю катушку, делал что хотел, никто его не ограничивал. Издеваться над меньшими было его самым любимым занятием. Мускулистый блондин со смуглой кожей вечно сталкивался с Марком и несколько стычек я наблюдала за теми же столбами. Что-то грозно шепча, мой друг никогда не хотел неприятностей, но колкости в его сторону заставляли наживаться проблемами совсем левого человека: Макса. Он как мог защищал Марка, хоть он и просил не обращать внимания. «Ты оскорбляешь его, значит оскорбляешь и меня! Перестань!» — орал на него Макс, когда все ученики расходились по домам. Серый, не обращая внимания, принимался раздавать двум парням бесплатные тумаки, но всё заканчивалось тем, что Макс разъяренно отворачивался и так норовил драться, а Марк, спокойный Марк, отстранял своего тяжело дышащего друга и, издевательски махая руками, удалялся медленным шагом. Ещё тогда он меня поразил своим спокойствием, но ангелом я его не считала до тех пор, пока не столкнулась с ним один на один. — Поняла? — поднял бровь Марк, видя, как у меня лицо меняется в своих выражениях. — И как я могла его знать? — разозлилась я, но ответ пришёл ко мне сразу же. Я застыла в огромном недоумении. — То есть… ты знал, что я иногда следила за вами? — Так точно, — улыбнулся Макс. — Как только мы проходили мимо каких-нибудь столбов, слышали слабое шуршание. Ну и затем, на протяжении знакомства с тобой, поняли, что так шуршишь только ты, следящая за нами. — Ах вы… — щеки окрасились в пепельно-красный. — …Умные малые… — Сама-то меня младше, — подмигнул Макс. — Так на чём остановились, — добавил угнетающей обстановки Марк. Моё лицо поникло от осознания того, что будет дальше, а Макс вовсе сел на ближайший пенёк, полностью обхватил ноги двумя руками и медленно падал, свернувшись в клубочек. Мне бы стало смешно, если бы я не знала того, зачем он инсценировал свою смерть. — Пришёл он, конечно, с опозданием, хотя бы тут не подвёл, но пришёл не с пустыми руками. Да что уж тут, у него даже руки были заняты бутылками вискаря, водки и всяких прочих штук. Я не совсем поняла того, как он утрировал такое множество бутылок у одного человека. Это вообще не могло быть для меня возможным, даже для моего глупого одноклассника. Каким бы он хулиганом и взрослым душевно не был, мне не верилось, что на самом деле я его старше месяца на два, даже меньше, месяц с хвостиком. — У него действительно было столько, что он в рюкзак даже не поместил? — Марк кивнул. — Вот прям интересно, как его пропустили. — В мире существует такая штука, как деньги. А ещё фальшивые документы однажды придумали. Тут-то всё просто для него, — пожал он плечами. Моё лицо ещё более скорчилось от негодования, а верхняя губа и вовсе отвращённо поползла вверх по своей воле. Сзади донёсся звук удара тела о что-то твёрдое: Максу надоело раскачиваться в сантиметрах от падения и бессильно бухнулся на бедный пень и слабо мычал что-то типа «Хва-а-а-а-атит…» — Ну… и исход истории ты сама понимаешь, — прибавил прискорбно Марк, тихо, чтобы не слышал Макс. Естественно, я понимала его. Бессонная ночь, безумные ухмылки и несуразные действия. Полицейский участок и дела по несовершеннолетним. Этот день запомнился двум друзьям навсегда и никогда не забудется. Внезапно поняв, почему Макс считал свой праздник тихим, почему там было от силы пятнадцать человек, почему он так высказался о пьянстве во время нашего медленного танца, я схватила руками голову и перевела взгляд на парней. Они не такие простые, какими кажутся. Что-то случилось за пределами моего понимания и их многочисленных историй. Чего я никогда не слышала и даже не подозревала о чём-то необычном и выходящем за рамки моих возможностей. Я судорожно вспоминала тот день рождения своего друга, когда наши отношения стали крепче всякого непробиваемого металла. Там не было ни одного человека с нашей школы, на меня озирались незнакомцы, которых я видела, и то, боковым зрением, покупающих продукты в супермаркете, просто гуляющих по улицам, а некоторых я восстановила в памяти покупающих со мной в очереди книжку. Ни одного человека из школы. Потому что все из школы от него отвернулись лишь после восьмого ноября позапрошлого года. Вся угнетенность происходящего огромным снежным комом, а в этом случае, человеческим плачущим калачиком обрушилась на меня со всей силы. Ноги начали дрожать, а руки отчаянно жестикулировать. Марк, тем временем, ожидающе смотрел на меня, печально разглядывая моё всё более и более ужасающее лицо, судорожно перебирающее в мыслях все варианты хорошего исхода плохой истории. Это не могло закончиться настолько плохо, нет, или Макс слишком силён, чтобы пережить подобное без всяких происшествий, либо они просто нагло подшучивают и давят на чувства. Чертёнок в душе продолжал разрывать сердце, крича о том, что второго они бы никогда не совершили. — Почему вы не рассказывали мне этого? — начала предпринимать попытки ухватиться за правду я. — Я думал, что потеряю одного из двух любимейших мною людей, — подал голос Макс. Его голос доносился из-за глубины сформированного клубка, и поэтому звук был глухим и почти неслышным, но, отравленной стрелой попадающей точно в свою цель: прямо в моё сердце. Я с большим сожалением взглянула на Макса и повернулась обратно к Марку, который уже направлялся к своему другу. За считанные секунды и молча преодолев расстояние между ними, он присел на корточки рядом с клубком, поднял его и принялся трясти как угодно, лишь бы он распустился. — Слушай, я не хочу, чтоб ты мучился от этой истории, — начал давать наставления блондин. — Почему ты никак не можешь её забыть? Это давно уже прошло, не надо самого себя в могилу сводить. Макс открыл глаза, но рук от колен не отпустил. Смотря на меня красными глазами, которые были заполнены двумя речушками слёз, так и норовящими прорваться через глазную преграду, он буквально затрясся всем телом. — Не уходи… — сказал он, смотря на меня, стоящую на ногах рядом с ними и оглядывая обоих с шоком. — Не разочаруйся во мне, пожалуйста… Его клубочек начал медленно распускаться, а веки всё больше открываться. Спустя какие-то секунды его лицо приобрело до невозможности омертвляющий оттенок, а правая рука уже давно тянулась ко мне, как за светом из длиннейшего туннеля. Грудь его вздымалась, и это было видно, несмотря на две сложенные рядом с ней коленки, ртом он судорожно вдыхал воздух, пытаясь то ли избавиться от его избытка, то ли спастись от дефицита. Весь он подался вперёд и чудом не падал с неустойчивого и старого пня. Но, похоже, и на падение ему бы было всё равно. Всего лишь какие-то секунды, какие-то мельчайшие части моей длинной человеческой жизни, оставили след, грязный и сделанный ботинком пятидесятого размера, в памяти раз и навсегда. Макс, протягивающий мне руку, надеющийся хоть на какую-то помощь в этом жалком и давно очерствевшем, как забытый ломоть хлеба, мире. Его надежды в глазах, животный страх в трясущемся теле и прошение о скорейшей помощи в протянутой бледной и пропитанной потом руке… Это был совсем не мой друг, это была кукла, у которой сломалась мельчайшая деталь, от которой зависела вся её жизнь. Но эту деталь было совсем не поздно приклеить заново и облегчить муки когда-то прекрасной куколки. Мигом взяв ладонь и почувствовав весь её холод, меня перебирала переданная от него дрожь. Мы стояли и дрожали, Марк продолжал трясти впавшего в апатию Макса. Но лишь когда он понял, что я протянула ту самую новую деталь, он резко спрыгнул и наконец-таки окончательно упал со пня. Сильно ударившись головой и получив новую порцию слёз уже от боли в затылке, он вытирал их обеими руками, но продолжал хныкать и улыбаться, улыбаться так искренне, как будто узнал, что все его беды в жизни прошли, и всё будет непременно хорошо. Всхлипывая и смеясь одновременно, махая руками и хвататься ими за больной затылок, он был похож на маленького ребёночка, наконец-то получившего желанную игрушку. Но надо было давно привыкнуть к тому, что Макс больше не ребёнок. На земле плакал и смеялся восемнадцатилетний юноша, все его волосы были в грязи, а руки в тёплой крови из затылка. Да и весь парень был чумазый. Он шептал и кричал: «Спасибо!», даже не видя между этими тонами голоса и намёка на разность, а затем лез обниматься к стоящим парню и девушке, безуспешно пытающихся поднять безумца. Эта картина навсегда въелась в сердце нашей троицы, а вот забыта она будет или нет — кому уж знать, ведь будущее — штука жестокая…
