Одиночество в Толпе

…и злорадство азиаток

      Отпиваю какао, скучаю, думаю о своих некогда роскошных расчесанных волосах и о нынешних постоянных патлах, и тут же кидаю взгляд на симпатичную официантку около барной стойки.       Её судьба более скучна: стоит себе, тупо смотрит на кофеварку и ждёт, пока она заварит трёхтысячную кружку кофе за всю карьеру. Подумываю её поздравить с юбилеем, но не осмеливаюсь подняться с главного места дискуссий: крошечного круглого столика с такими же крошечными стульчиками. Стоять и то было удобнее, но я уже нашёл свою зону комфорта и тихо слушал разговоры Марка и Миры о книгах. Знания о них у меня не имелись, и я с каждой секундой чувствовал, что сижу на лекции молодого профессора.       На них мне доводилось быть с моим старшим братом, истинным фанатиком всего обернутого в переплет. Он таскал меня повсюду, где только встречалось слово «литература», когда мне еле стукнуло тринадцать лет. Я слушал скучные завывания старичка из далекого города о ценности произведений классиков девятнадцатого века, а под партой сжимал крохотный томик комиксов о супермене и молил брату шепотом выйти в туалет. Он ударял меня по колену и тягал за щеку.       Передо мной выл и мой ровесник, пишущий стихи о любви. Выл так, будто мы были в Большом театре, в самом деле — в затхлой кафешке, где из ассортимента был только чай да заплесневелый сметанник. «Литературный вечер поэта нового поколения» — так это называли. Его нарекали вторым Пушкиным, не моё поколение наверняка замышляло склониться к нему на коленях и невзначай назвать «Богом литературы». А молодые девчушки, которых занесло сюда так же, как и меня, громко и неприлично ржали как лошади, как только слышали особенно фальшивые восклицания: «Люблю вас, моя голубка!», «Грациозна, словно мурка!»       Не хотелось смеяться. Хотелось посочувствовать трудной судьбе мальчика.       Представьте: вы отдаёте всю душу творчеству, ваши мысли и терзания оказываются на бумаге, всё ваше сердце изливается кровью на этот белоснежный лист бумаги, мир требует от вас все больше открытых дверей в вашу вселенную! Как это прекрасно, не скрывать ничего, встречать восторженные возгласы от своего безупречного языка, с придыханием умирать на мгновение, читать и кричать, сбегать в далекий Космос, куда за тобой пойдут толпы людей…       И встречать коварный взгляд одноклассницы, к которой вы неравнодушны с самого начала учебы. Вашей музы, вашего вдохновения, вашего космоса. Он сбегал к ней и встречал лишь шипы, прячущиеся в юных розовых лепестках роз.       Я хотел кинуть в неё стаканчик из-под чая, горячий, с плавающими мухами в нём, собирался уже встать и задушить её на месте и попросить мальчика быть его космосом.       Я представляю, как она раскрывает свой прелестный ротик от недостатка воздуха и старается матернуться на меня, закричать, когда все озираются на нее с жаждой смерти. «Отродье, непонимающее истинное искусство», — так это читалось. Я сильнее этой тряпки. Ее ладошки трясутся и считают маленькие венки на моих прелестных пальцах. Мне кажется, что они их гладят и ласкают, но подсознание подсказывает, что она изо всех сил пытается вырваться.       Я сильнее ее.       Но брата я не сильнее.       — Стой, голубка, — он ударил меня по затылку и больно сжал мою кисть. — Не ты решаешь, как ему быть.       Стул мой сломался и лежал у другого, не менее грязного, стола. Я застыл в немой позе самого быстрого бегуна, а мой стакан как в замедленной съемке падал и разбивался вдребезги. За ним летел мой сметанник и смачно плюхался на грязный пол, кто-то медленно возносил свои ноги к небу, а под ним беззаботно катилась потерянная ножка от стула.       Брат дернул меня за руку и усадил к себе на колени как маленького ребеночка.       Ненавижу его.       Непрочно приколоченные доски разрывались от моего гневного дыхания. Я не нашёл ничего более лучшего, чем поволочь брата за собой и выйти из жаркого, пахнущего сигаретами, кафе. Я оглянулся на плачущего юного поэта и одними губами произнес «извини». Он раскрыл глаза во всю ширь и упал на край сцены. Потянулся за мной и сквозь пальцы рассматривал мой исчезающий силуэт, стал рыбкой, не привыкшей к кислороду, побросал все листы бумаги по всей сцене и свалился с неё на стол к своей девочке. Она тыкнула его, и он пустился навзрыд.       Это было последним, что я увидел.       — Твои слюнки стакан не вымоют, — улыбнулась мне Мира и постучала по виску. — Не спи, Макс.       Я действительно заснул?       — Нет, ты не спал, — добавил Марк и тыкнул в другую сторону виска. — На наркомана был похож.       Я надулся и понял, что озвучил свои мысли.       Дурак Марк.       Я схватил стакан, вышел из стола и пошагал к симпатичной официантке.       Ноги в плотных черных колготках все равно держались ровными палочками, которые сможет разломать любая дубинка. Они тряслись и готовы были прохрустеть косточками подобно сытной соломке. Черные длинные ресницы были больше узких бездонных глаз. Прихлопывая ими в такт шагам, она справлялась с тяжелыми подносами с переполненными чашками кофе на раз и два. Симпатяга пару раз подмигнула мне и тогда же потеряла одну свою туфлю. Обреченно улыбаясь, она подбирала обувку чистеньким белым носком и продолжала свой полет среди столиков, людей и чашек кофе.       Взлетела, словно маленькая колибри, над последним столиком, и, подражая ей, порхнула к стойке с пустым подносом под мышкой. Не кинула, скорее коснулась подносом к мойке, сложила кружки холмиком и возвратилась к своему законному месту, постукивая каблучками. В ожидании тарабанила, нет, словно обжигалась от спички, по барной стойке, и игралась с бровями, привлекая клиентов к своим мастерским и нежным капучино и латте.       Дай ей крылья, и я назову эту мисс птичкой, а не человеком.       Я тоже словно припорхнул: проверил сохранность обоев своими подушечками пальцев, на носочках поскрипывал по паркету, даже крутанулся, вроде как, один раз. Не зашел в великолепный пируэт, а протопал вокруг себя как медведь. Мне до нее как до Марса.       — Девушка, — я снова приподнялся и ухватился за стойку как маленький ребенок. На лице играла шаловливая улыбка. — Вы забыли положить зефир в мой какао.       — Ваш реверанс заслуживает похвал, — она будто не услышала моей просьбы.       — Всесторонне благодарю, — ее уголки губ приподнялись, и я слабенько подмигнул ей. — Но какао без зефира я ненавижу, — и подкатил ей свой недопитый какао.       Почему на этих барных стойках ничего не скользит, как в фильмах?       Стакан накренился и упал, целясь прямо в белый фартук девушки. Жидкость, порядочно остывшая, своими отвратительными серыми красками осрамила Птичку, и не только я застыл с открытым нараспашку ртом и распростертыми руками, говорившими все за меня. «Ты идиот», — говорили они.       А Птичка улыбалась. Не переставала, с приоткрытыми губами, застывшими в немом крике, с раскинутыми руками и грязным фартуком.       Азиаточка одними ноготочками ухватилась за полотенце и удалилась с извинениями. Какао продолжало капать по ту сторону стойки, а мой рот так и остался открытым. Откуда ни возьмись возник директор и своим жирным пузом проталкивался сквозь барные стулья и гонялся за быстренькой официанткой.       А в мыслях повторялось: «Ты идиот».       Не быть мне грациозным колибри. Порхать предназначено только ей.       Прошло мгновение, и она дала своему начальнику легкий подзатыльник и проводила его взглядом победителя. С приподнятым подбородком и вытянутой в струнку спиной, она направилась модельной походкой ко мне и моей жалкой луже из какао.       — Извините…меня… — я еле выдавливал слова и пытался следить за ее рукой, плавно следующей за мокрой тряпкой. — Пожалуйста… — ее пальчики перемнули тряпку и отправились дальше. — Не хотел…       — Не стоит, — шикнула она на меня и поднесла палец к своим губам. — Тихо, скоро ваш заказ будет готов.       — Мне… — она украдкой взглянула на меня. — Заплатить за ущерб?..       — Какао за счет заведения, — она наколдовала мне самый красивый напиток с тонущими в них зефирками.       Я оставил купюру на столе, встретил её упрекающий, кокетливый взгляд и метнулся стрелой к нашему столику.       Было так стыдно, что я не мог даже протопать вокруг себя и сделать ещё один элегантный медвежий реверанс. Лишь идти медленным семенящим шагом да встречать на своем пути раскинутые пластиковые стаканчики и спотыкаться о них. Я прижал кулаки к бедрам, скукожился и взметнул плечи до самого подбородка. Вслепую добрался до своего столика и не осмеливался открыть глаза, пока меня не настигла полная тишина и спокойствие.       Подозрительно.       Я расслабился и открыл глаза.       Эти двое живут в своем мире.       Мира рассказывает о своих невероятных приключениях по пришкольной библиотеке, а Марк всячески её поддерживает. Говорит, что это место святое.       Я фыркаю и встреваю в разговор.       — Чего там такого? — интересуюсь. — Читаешь и читаешь, больше ничего не делаешь. Скучно.       Как по команде, эти двое обернулись на меня, и ещё синхроннее окинули меня осуждающим взглядом. Мира мяла трубочку в зубах и даже не думала отпивать свой молочный коктейль, Марк своим чаем лишь грел руки и продолжал посылать стрелы. Меня стало раздражать, что пью и молчу тут я один.       Я куснул зефир и заглянул к каждому в глаза. Они неумолимо, с особой жестокостью, убивали меня. Я нервно помял и свою трубочку.       Обернулся.       Азиатка снова летала по столам.       У меня перехватило дыхание, и я упал на свои руки, сложенные полочкой. Улыбнулся и закрыл глаза, слушая Марка и Миру, продолживших разговор об огромных библиотеках и мерзких библиотекаршах.       Какая же эта Птичка всё-таки красивая. Будет неудивительно, думаю я, если она окажется настолько скверным человеком, с таким ужасным характером, приторными нравами и пошлыми мыслями, что меня будет каждый вечер выворачивать от него. Самые красивые люди не всегда лапочки и беспомощные, девственно-чистые, пушистые овечки. Обычно это бестии, мастерски подхватывающие на лету чужие положительные возгласы и бьющие их о стену как малюсенькие стаканчики из-под кофе. И вся сладость их слов растекается речкой и ключиком капает на пол.       — О, — слышу откуда-то не оттуда. — Макс снова наркоманит.       Я дотянулся до затылка Марка своими длинными руками и потихоньку провел пальцами до уха. Еще больше улыбнулся. И потянул за мочку что есть мочи.       Я даже не смею угадывать то, что случится потом.       Бешеный ор Марка и слабый писк Миры.       Упал святой чай Марка.       Трагедия.       Подлетела та же официантка.       На меня вылили бидон красной краски и отправили пинком под зад из этого проклятого места.       Иногда я ненавижу жизнь.       — Макс-Макс, — кричит мне Мира откуда-то издалека. — Та девушка уже все исправила, не волнуйся, — она схватила меня за запястье и принялась трясти его, приводить меня в чувство. — Ты чего такой взвинченный? — продолжала она тихим голоском успокаивать меня и возвращать лицу естественный цвет. — Все хорошо, друг, пойдём на улицу, — и, приобняв меня за плечо, приподнявшись на носки, потопала в такой нелепой позе к Марку.       — Ты ж неуклюжий дурак, — лыбилась главная причина моих катастроф. — Я достал её номерок ради тебя, она сама попросила дать его тебе, — он похлопал глазками и обхватил меня с другой стороны. — Ты ей ох как понравился, медвежонок.       — Закройся… — рычу. Но визитку стащил в карман и царапнул его за ладонь.       Меня выводили из кафе как потерпевшего на войне. Нужно было видеть, как я еле передвигал ногами и толкался только за счет поддержки. Лишь плечи были спокойны, и то под силой, остальное тело не унималось и собиралось танцевать неумелую тарантеллу всю ночь напролет.

***

      Я написал азиаточке в тот же день.       «Привет, — вставил смайлик. — Извини за сегодняшний день.»       Я покусывал начос и занимался гордым бездельем: расстраивал гитару, долбал барабанными палочками (Миры, между прочим) по барабанам, каждые пятнадцать секунд проверял чат.       И получил ответ только через полчаса.       «Незачем извиняться, ты меня хорошенько рассмешил», — и прислала тот же смайлик.       В груди стало жарко как в Бразилии, а в животе разгорелся настоящий пожарище. Хотелось есть, пить и не есть и не пить, а просто умереть. Я превратился в военного пострадавшего и катался по кровати и зарывался в одеяло по голову. Становилось жарко, и я раздевался до трусов, а через секунду бросался в плед, который лежал в углу комнаты, и беспомощной улиткой ползал по ковру.       Я был больше, чем пострадавшим. Я был убит её элегантными словами.       «Хехе…» — еле напечатал я ответ.       «Давай знакомиться», — ответ последовал через секунду.       Я испил два литра воды и уже иссасывал из пачки начос последние кусочки.       «Меня зовут Хоан Тхи Ле, приехала сюда из Вьетнама, — тот же смайлик, — А тебя как звать, и как тебя занесло в нашу кофейню?»       Если б мне удостоилась бы честь говорить с ней вживую, я бы не промолвил слова. Упал бы наземь и молил о пощаде у такого прекрасного Бога, о снятии всех грехов, об очищении от кармы и скверны.       Но в сети я был очень поэтичен.       «Моё имя Макс, и мне просто не хотелось делать уроки», — гордо настрочил я.       «Удивительно, — и тот же тупой смайлик, который начинал раздражать, — а сколько тебе лет, мальчик?»       «Восемнадцать, — каждую букву набирал с преисполненной гордостью и даже держался за сердце, дабы погордиться за свою истерзанную трагическую душу, — а вам сколько, миледи?»       «Не пугайтесь»       «Не пугаюсь»       «Мне скоро четвертый десяток пойдёт»       Я швырнул телефон и сразу побежал в холодный душ.       Я не только жизнь ненавижу, но и азиаток.