Одиночество в Толпе

      

…и скорейший вызов мусоровоза.

      — И как ты просишь меня отреагировать на это? — спокойно начал Марк, ухватившись ручищами за горячую чашку кофе. Обжигался, но не отцеплял: я видел это по его лицу. Было похоже на воображаемый случай, будто ему дали слабую пощечину, и он кривится не от боли, и поджимает губу не от настигавшего рыдания, а от того жалкого факта, что кто-то отважился это сделать. — Я вот думаю, что ты должен по крайней мере извиниться за это передо мной.       Даже после того, как я демонстративно подул на свой кофе, он не разомкнул пальцев. Они раскраснелись, как и его лицо, только вот последнее раздулось совсем не от обжигающего кофе. Он злился на меня, и злился очень сильно, когда я в то же время не понимал ровно ничего, и продолжал прятать нож в ремне и по сей момент.       — Ты серьезно не понимаешь, насколько я возмущен? — продолжал он ту же шарманку.       — Нет, не понимаю, — слабо пожал плечами я и ушёл к окну.       Ничего особенного там не было. Окна Марковой квартиры, где мы и находились, выходили на недавно построенный детский садик с ядренно-красными оконными рамами, что раздражало меня куда больше, чем огромные глянцевые плиты вместо крашеных кирпичей Я презренно глянул на сияющий под звездами красный цвет, и фыркнув, начал рассматривать прохожих. Это было куда интереснее, чем злиться от каждого вида детской горки, и отрицать бешеное желание спрыгнуть с окна и скатиться с неё.       Уставшие родители заталкивали уставших детишек в машины, сотрудники в последний раз за день махали своими вениками для вида благоприятного заведения, директорша, уплетая хачапури, выходила через чёрный вход, выкинув на газон пакетик из целофана. Всё было подозрительно обычно, и это настораживало, так же, как и Марк, прижавший свою горячую кружку к позвоночнику.       «Это же больно!» — подумал тогда я и с писком дёрнулся и отскочил в сторону.       Кофе был на Марке, так же, как его гримаса ужаса.       — Мне конечно всё равно, — он опустил глаза и перебирал пальцами по кофейным пятнам на футболке, попутно сминая её, как будто с желанием порвать. — Но за это тебе тоже надо извиниться.       — Извини… — я размял ноги, что-то пробубнил и повернулся к окну обратно.       Он подошёл ещё ближе, и я услышал стук стакана об кухонный стол. Я чувствовал, как он заносит руки, чтобы начать душить, но в то же время понимал, что это все навязанная ложь: слышишь, Макс, как он просто поправляет свою лохматую чёлку? Я не слышал, и слышать не хотел, уже чувствовал его зловонное дыхание и то, как оно колышет мои патлы. Его руки бились об мою шею током: поэтому я их и чувствовал. Дыхание моё становились все быстрее и быстрее, я стал дышать всё глубже и глубже, чтобы заполнить все отсеки лёгких, жаждавших воздуха.       И на три, два, один я быстро крутанулся, запутался в ногах, упал на него ничком и не забыл ударить кулаком в грудь. И лицо его было бесподобно, вместе с рукой, застрявших в волосах.       Выражение ужаса, смешного ужаса проскользнуло у него на лице, такого ужаса, который чувствуют взрослые, когда видят дьявольские наклонности у своего ребёнка.       Я чувствовал себя тем самым ребёнком, провинившимся в сто пятидесятый раз: я аж начал чувствовать игрушечную вилу в своих маленьких пальчиках, и абсолютную гладкость на голове. Ощущение не из лучших, особенно когда этот дьяволенок прошмыгивает мимо моей души, и Марк хватает меня за руку, которую я занес для удара.       — Что с тобой творится? — его спокойствие меня раздражало, и приподнятая бровь особенно.       Я быстро выдернул руку и спрятал её за спину вместе с лицом. Я покраснел: сам почувствовал, — и от этого начал алеть ещё сильнее. Когда моё лицо окончательно превратилось в помидор, и я принялся прятать его своими ладонями, Марк на секунду как будто бы затревожился.       — Слушай, Макс, я не хотел тебя этим смущать… — он опасливо выставил передо мной руки, будто он только что способствовал моему побегу из психбольницы.       Он действительно затревожился.       Мысли выдали по-настоящему звонкий смешок и следовавшее за этим кряканьем в реальности же я слабо прыснул, придерживая грудь ладонью. Но мысли перестали строиться по порядку и предпочли идти по пути хаоса, а я тем временем пытался отдышаться, поднимая своим странным поведением бровь Марка всё выше и выше.       Когда я начал панически зачёсывать волосы и оглядываться по сторонам (в самом деле, я искал нож), в путь пошла губа. Я опомнился только когда увидел его ужасное, скривившееся лицо.       Страшное зрелище, когда первый красавчик школы за секунду в твоих глазах стал чудовищем. И особенно страшно мне стало тогда, когда я осознал, что такое ужасное чудо совершил с ним именно я. Что я — колдун, что приготовил для него ядовитое зелье, и я, его лучший друг, умудрился выплеснуть на него всё своё отчаяние и оказаться главным убийцей его. Я — тот, кто обещал быть рядом в любую минуту, в любое время года и во время катастрофы любого масштаба: я обещал держать его за руку и пролезать через каждую балку, что попадется на нашем пути… Это я не исполнил обещания, и это я стоял сейчас, не в силах обернуться к его разочарованному лицу, на котором сочетался салат из всего самого кислого, тёмного, что могло вообще оказаться. Он даже плакать собирался: не спрашивайте, как я это понял. Просто… показалось, что он плачет, послышались чистые всхлипы, хоть и вокруг не было ни шороху. Мы просто стояли и просто тихо выясняли отношения. Слышали то, чего услышать обычному человеку нельзя, видели друг друга, хоть и стояли спинами друг к другу. Таили столько злобы, хотели выплеснуть столько любви…       Нас останавливало многое. Меня, например, столько предрассудков, столько мыслей, что голова раскалываться начала. Я даже, помню, схватился за неё, чем вызвал встревоженный вздох за два метра от меня.       Подумать только… Я оказался первым, на кого Марк начал в открытую выражать свою злость, когда он перестал скрывать её и начинал люто ненавидеть не только в сердце, но и снаружи: ненавидеть сжатыми до мерзкого скрипа ладонями, ненавидеть потемневшими глазами и канарейкой-грудью, рвущейся на свободу из своей извечной, тонкой клетки. Я был первым, на кого положил взгляд его дьявол и обласкал так, что в сердце начинало невообразимо колоть, глаза слезиться, а ноги дрожать. Он был первым, кого я действительно испугался.       Каков парадокс.       Его прерывистое дыхание не останавливалось ни на секунду, а спина моя не расслаблялась: она оставалась напряженной, со всеми видными костями. Он всё ближе подходил ко мне, и я ощущал каждой клеточкой спины, что на меня обрушится оглушительный крик.       Я был готов к нему, только это и радовало.       Я был готов и даже начал вести отчёт. Зажмурил глаза, убрал руки с головы, сделал всё, чтобы получить меньше боли и меньше вечерней мигрени. Я даже к концертам так не готовился как к моменту, когда Марк начинал скандалить.       Обратный отсчёт пошёл сразу же после того, когда я сжал футболку и оставил руку мертветь там.       Три…       Два…       Один…       Стояла тишина.       Я удивленно обернулся.       Марк тихо постукал пальцем мне по плечу, выводя из прострации.       — Макс, все хорошо? — посмотрел он на меня через плечо и обвёл мой овал лица своим волнительным взглядом с ноткой сладкой заботы. Я даже улыбнуться захотел.       — Да, вроде, — я обернулся окончательно и поднял свой взгляд. Увидел чистый голубой цвет и уже еле удерживал улыбку в устах, — мне до сих пор стыдно.       Марк скрестил руки, связал ноги в узел и начал смотреть вниз, покусывая губу. Явно задумался и явно притворно.       — Что мне сделать?.. — я удерживал шёпот как мог. — Мне действительно стыдно, Марк, не думай разжечь этот стыд ещё больше, чтобы я рыдал у тебя на коленях и проливал на них сотую чашку кофе.       — А я и не думаю, — вздохнул Марк и опустил взгляд на мои босые ноги с нестриженными ногтями, — единственное, что я хочу: послушать твоего объяснения всей ситуации, Макс. Это всё, что мне необходимо: я нуждаюсь в понимании тебя и твоих тараканов в голове. И я каждый готов простить, лишь бы он был мною понимаем, — он поднял взгляд и убрал руки за спину, смущаясь, — я хочу понимать электрические явления и твои выкидоны, а не вот это вот всё, — и закатил глаза.       — Уж ты меня извини, но электричество даже я не понимаю, — пожал плечами я и выдвинул стул, присаживаясь. Рукой приглашаю Марка сесть напротив.       Он подходил медленно. Или мне показалось, что медленно. Но момент этот наиболее остался в памяти, особенно его бледная рука, одоленная тряской, и та же прикусанная в неврозе губа.       Наконец, он сел и слишком громко пододвинул стул ко столу. Я скривился и начал усмирять отвращение в теле, царапая себе руки.       — Начинай, — он кивнул головой и сложил руки передо мной, показывая наглядно то, насколько он волнуется. В ход пошли глаза, и я даже вздохнул поскорее, чтобы прервать его нервный тик.       — Марк… как тебе объяснить-то, — я неловко улыбнулся и почесался за затылок, вскидывая глаза к потолку, — отомстить я хотел. За тебя. Я думал, что никого, кроме меня, не найдётся, кто сможет наказать его должным образом. Я должен был сам с ним расправиться, понимаешь? Я переложил все, что происходило с тобой, под свою ответственность.       Марк возмущенно сдвинул брови, но всё же промолчал и подвёл руки к лицу, прислушиваясь.       — Мне было ужасно плохо, когда я видел очередной синяк у тебя на шее, было ужасно и, наверное, ужаснее, чем тебе самому. Я хотел сорвать пару-тройку страниц и вообще не затевать того, над чем мы сейчас оба паримся, друг, — я еле произнёс последнее слово. — Я хотел просто убить наши печали, а источником их был один-единственный человек. И никакие психологи, и никакие полицейские не наказали бы его должным образом: я бы глазом не моргнул, если бы увидел его на электрическом стуле или с перерезанными венами, я бы даже заплакал от жалости к человеку…, но если б он умер от моих рук, я был бы так счастлив, Марк, понимаешь? Я думал так даже тогда, когда мы поехали в участок. Я хотел выследить его, ворваться в камеру и собственноручно зарезать. Чтобы меня тоже посадили, из-за чего бы я протестовал всю оставшуюся жизнь. Но был бы, якобы, счастлив.       — Ключевое слово «якобы», Макс, — он прервал меня тогда, когда необходимо было прервать.       А то наговорил бы ещё лишнего и, наверное, обидного.       — Марк… понимаешь, — я сжал плечи. — Признаваться стыдно, но мною двигала месть за тебя и за то, что он с тобой сделал, — я опустил голову и ожидал его комментария.       Марк промолчал и явно начал дышать спокойнее. Всё понял. Я ощутил это, когда услышал, как его пальцы скользнули по тумбочке и схватили чистый кухонный нож.       — Макс, пойдём выкинем эту тварь? — я даже ощутил его улыбку через закрытые руками глаза. Я лежал, сложив руки полочкой и пытаясь утонуть в этих руках лицом. Подниматься не хотелось.       То, как он поднял меня за ухо и начал поигрывать ножом у моей шеи, я ощутил явнее всего. Но всё же, пребывал в той же прострации. На меня налегла лёгкость и начинала исследовать тело, отчего было настолько приятно, что хотелось открыто закричать от удовольствия. Но я не кричал. Я улыбнулся.       На что Марк ответил той же улыбкой и дёрнул ручку настолько, что сломал её.       — Ой, — это было всё, что он произнёс.       Когда мы вышли на улицу, я ощутил свежесть. Дня, утра, вечера, ночи: я увидеть не мог, для меня сверкали звёзды в дневном небе и светило солнце в ночи. Я слабо отличал, что происходит, только лишь чувствовал холодное лезвие, скользящее по пальцам. Марк передал мне нож.       Перед нами остановилась огромная махина, заполненная черными уродливыми пакетами. Вишенкой на их угольном и невкусном торте была малюсенькая шкатулочка с котятами. Она еле удерживалась на этой груде, но всё же, с трудностью держала баланс и, по видимому, до сих пор пыталась разузнать коварных, злых хозяев в бесконечных окнах, и стремглав пуститься к ним обратно в тёплый дом. Не оставаться же этой красоте наверху, правда? Даже неодушевленный предмет чувствовал это, хоть и чувствовать не может.       Я был очарован. Не ржавыми, контейнерами, а шкатулочкой, не дырявой резиной, а кошечками. Детство играло в одном месте, и оно же поддувалось ядовитыми газами. Но было вообще всё равно на второй факт.       Я вздохнул и метнул нож прямо в шкатулку.       Каким-то образом, но я выбил её тогда и забрал домой. Марк до сих пор смеется надо мной. Но мне совсем не смешно: это же типично, когда нож и кровь обменивают на нежность и пушистость?       Так же и я обменял жажду мести на обшарпанных кошечек, которые до сих пор стоят на самом видном месте в гостиной.