Одиночество в Толпе

…и как я отведал колу с временной слепотой и разговорами об опилках       И что же я нашел в ней?       Не представляешь, насколько она проста. Донельзя. Удивительно. Немыслимо для меня, ищущего изюминки и подмигивающего каждой девушке с удивительным цветом глаз.        Волосы по женской классике прямые, по женской классике платиновые. По женской классике, стрелки ровны и красивы, а на их фоне выделяются светло-голубые глаза, опять же по женской классике.       Женская классика, женская классика. В моей голове столько раз пролетело это словосочетание, что я перестал считать их и остановился на гордой тысяче. Я-то знаю, что так могло пролететь и миллион, и триллион раз, но тысяча была красивым числом, да и заморачиваться над произношением было немногим меньше.       Я ленивый, тоже донельзя, удивительно и немыслимо, и даже такими важными цифрами я предпочел пренебречь.       А она стояла, похлопывая ресницами и слабо понимая, о чем я говорю.       — Милая, а вдруг в твой пирожок положили опилки? — почёсывал я подбородок рукой, другой указывая на её пирожок с клубникой. — А клубника — повидло, напичканное клубничными ароматизаторами?       Она-таки оторвалась от булочки и подняла на меня свои глаза. Я смотрел на неё сверху и провёл рукой по волосам, в какой раз поражаясь её красоте. Её рука не поднялась вслед за моей, нет, она тихо вспорхнула, и я на секунду увидел маленькие белые пёрышки на воображаемых лапках. Пальцы один за другим сгинались, мягко и непринужденно, их лёгкий свист и шорох отозвался в ушах. Мои пальцы чувствовали напряжение её пальцев, и сами медленно сжимались в слабый кулак, поддаваясь минутной нежности. Я смотрел на неё так, как смотрят сопляки на своих богинь в романтических фильмах, и мне даже не стало стыдно, как ненароком бывает, когда я заглядываюсь на незнакомку-героиню моего односекундного романа.       Стало тепло и уютно, когда она коснулась моего плеча и легко улыбнулась, от того, как она старалась сохранить спокойный вид после сказанного мною бреда, и не свести брови к переносице, разрушая этим самым идиллию.       Всё было хорошо, всё было идеально, даже если в булочке всё-таки начинкой служит клубничное повидло, даже если туда в тайне закачали опилок — всё было предельно хорошо даже если она упадёт наземь от яда. Она будет всё так же прекрасна, мягка и спокойна, она будет всем своим видом показывать, что воспринимает смерть свою как попытку достучаться до рая. Этому виду я бы преклонялся всю жизнь, честное слово. И пытался добраться до неё и снова ощутить мягкие прикосновения на плече, волосах, скулах, тоже пытался как мог: раскупил бы все отравленные пирожки и съедал по сотне в день, но… умирая… не был бы я таким прекрасным…       Как…       Она…       Меня передернуло. Я тряхнул головой, зажмурив глаза, и отбросил её руку с плеча. Она не дёрнула её обратно к законному месту у бёдер, так и оставив повисать над плечом, держаться на волнах воздуха, и взглянула на меня испуганным, немного упрекающим, но таким заботливым взглядом, что я лишний раз глубоко вздохнул, чем ещё больше её встревожил.       Не таким прекрасным… Я улыбнулся, осознав, что оказался в тупике, улыбнулся мягко, возвёл глаза к грязному потолку, вдохнув свежий воздух с открытого окна, смешанный с её духами, пахнувшими орхидеями.       Я должен сойти с ума от осознания чего-то, что поломает мою нынешнюю жизнь… но было так легко, будто весь груз, что я носил всё время, внезапно сбросился, и мне стало понятно абсолютно всё. Даже смысл жизни.       Она продолжала удивленно озираться на меня. Я взглянул на неё и снова потрепал по головке. Усмехнулся тому, как её прядки начали выбиваться одна за другой, каждый день по одной, и не больше — я уж начал представлять, что это магический симптом моего бреда, и он очень хорошо сказывается на ней. В самом деле, я знал, что она перестала уделять волосам так много внимания, летая на крыльях любви и посвящая всё это время балаканью по телефону со мной. Именно со мной, представляешь?.       Я постоял, облокотившись на подоконник, еще немного, и непринужденно занес ногу на носок, пожевал её булочку, и подумал ещё три минуты, если не больше. Она поозиралась на меня и явно не планировала терять своего железного терпения. Мне же надоедало разжёвывать слюнявую массу у себя во рту уже пяьую минуту. Я постучал пальцами по подоконнику, призывая себя к действию и дал ей понять, что можно говорить.       Она покрылась румянцем, опустила голову, продолжая смотреть на меня, немного отвернулась и потопталась на месте. Занесла руки за спину и сжала в замок: я даже умудрился увидеть в этих слабых ручках напряжение.       — А… а что говорить? — она совсем немного подступила ко мне, покачиваясь из стороны в сторону. — Я не знаю… что говорить, Макс.       Я сдвинул брови и слишком умилился, чтоб говорить. Раскрыл зубы, не давая словесного ответа. Промолчал настолько дружелюбно, насколько мог, пытаясь не обидеть.       — Я просто восхищаюсь тобой, и всё, понимаешь… — она явно рассматривала, что за болота раскинулись в моих глазах. — Ты же всё понимаешь… — теперь она сжала руки в замок у груди, что смотрелось в сто крат милее. — Я думаю картинками, и могу сфотографировать тебя, такого милого, задумчивого, смешного, говорящего вещи, наиболее наполненные для меня смыслом… Но ответить что-то не могу, понимаешь? — я отчаянно хотел понять и придвинул лицо к ней поближе. — Ну и умру я, и что? Не знаю, что меня будет ждать: рай или ад, или как я буду умирать: в конвульсиях или спокойно, — она начинала задыхаться от настолько огромного монолога. — Я просто хочу, чтобы это отпечаталось в моей памяти и осталось воспоминанием, а не давало пищу для раздумий и надумываний будущего, милый… — она остановилась и сжала губы в одну линию.       Я всё понял. Я бы понял это, даже если прочитал бы по губам, даже если заглянул в наивные глаза. Я бы прочитал, что глазки не понимают, что перед ними происходит, но они наслаждаются виденьем, я бы понял, что уши не знают, кто автор сей райской симфонии, а ноги уносили в такие прекрасные дали, о которых даже не подозревают. Это как писать личный дневник: вечно я бесился с того, что не удается мне в полной мере описать всё, что я чувствую. Биение сердца, тепло в груди, бабочки в животе: боже, до чего я стал ненавидеть эти слова, клишированные, использованные тысячу раз, значение которых забыла даже моя бабушка. Описать со стороны, не отдавая читателю ни капли того, что чувствуешь сам, что не передаешь словами. Ты можешь только подходить к каждому и касаться, проводить по телу и разрывать живот, чтобы ускорить течение крови по венам, но перебьёшь каждого человека, которого можешь впечатлить, оставишь с распоротым от чувств животом… Этого мало, честно сказать, хотелось.       Совсем не хочу проникать ей в легкие и забирать дыхание, не хочу я, чтобы она чувствовала мигрень от моих многочисленных штурмов в мозг, не желаю подламывать её ноги и неистово их трясти, да что уж таить — я постоянно чувствовал себя перед ней на коленях, пытаясь двумя своими растрясти пару коленок и раздробить их об кафельный пол. Это не поддаётся моему объяснению, но честно — я ненавидел себя за то, что существую тут, перед ней, и проявляю наивный, светлый отблеск в её глазах.       Что же может быть, скажете вы мне. А много всего может случится.       Ответственность за её крепкие объятия, за тёплое сердце и с каждым днём холодеющие руки. Я чувствовал это настолько сильно, что пару раз отваживался разорвать себя при ней же, и показать, какой огонь пылает во мне при её виде, и как я желаю в очередной попасть в объектив её фотоаппарата. Даже вены пытался резать, чтобы пролить свою свежую кровь на её кожу, чтобы она впитала весь жар и почувствовала вдвойне мою страсть. Я избегал слов настолько, что Марк, увидев шрамы на моих руках, чуть не избил меня этими словами: медленно летящими по нервам матами и быстро врезающимися в твёрдую поверхность сердца изъявлениями тревоги. Я заплакал вместе с ним от боли в руках, когда он обрабатывал мне раны чистым спиртом, не найдя в школьной аптечке перекиси водорода (что ж за школа такая?). Он обжёг мне руку тогда, он знает, не глупый. Но это все, что он смог тогда сделать.       Ему пришлось получить сотню гневных сообщений от моих родителей к себе на электронную почту, как бы я не убеждал их просто, по-человечески, спокойно перебинтовать мне руку. Видел бы ты лицо моей мамы, когда она в одиннадцатый раз обернула руку в толстый бинт! После того, как я начал тревожиться насчёт того, что бинт слишком оттягивает руку, и может на следующее утро натереть её так, что я зареву за восемь километров моего района о том, что мне, чёрт возьми, больно (и к тому же, потно, что я знатно не переносил), она буквально испепелила меня своим взглядом, что мои оры перенеслись на тогдашний вечер и наградились мамиными напряженными руками у меня на шее. Но последнее все равно было благодарностью за то, что именно я заметил его странные…       Я возвратился из пучины мыслей обратно в реальность, и взглянул в её маленькие, сияющие на солнце голубые глаза. Не знаю, что они напоминали, мне не хотелось особо разбрасываться метафорами, это было слишком пышно и пошло для её простенькой личности. Голова опустела, и по ней прогулялся шёпот тишины, когда я снова засмотрелся на то, как она медленно наклонила головку, опёрла её на правое плечо, и тихонько, даже как-то воздушно, что я аж ощутил ветерок, пробежавший по сердцу, приподняла уголки губ. Наоборот, мысли улетели вместе с этим ветром и поселились глубоко-глубоко, в мысленных архивах, которые мне пришлось откапывать, когда я решился написать о ней в первый раз, после нашей зимней прогулки, пахнущей теплом и стеклом её объектива.       Да, стеклом.       А сама она пахнет ветром. Думаете, шучу? Нет, ни разу.       Она — ветер, который трепещет мои волосы, и расчесывает их, потому что самому лень. Укладывает их, и поглаживает каждую секунду, когда она глядит на меня. Она мой персональный ветер, который согревает в жаркий день и служит вечным оазисом, в который попал организм после долгого пребывания в пустыне без капли воды, что зовётся для него иначе — Счастьем. Она — мой личный ветер, приносящий за собой надоедливый тополиный пух, лезущий в нос, облепляющий тело, но предвещающий прекрасное время жаркого солнца и бесконечных походов за мятным мороженым. Какой она ещё ветер?       Она просто ветер. Не цветочек, не бабочка, даже не бурундучонок. Ветер. И не ветерок.       И разговор о своих любовных фантазиях я, пожалуй, закончу, и грубо толкну тебя за то, что ты усомнился в моем понимании идеального.       Она не прекрасная нимфа из тошнотворных фильмов, которые сейчас тупо помашут рукой, прося очнуться, и просияют большими, вырвиглазного оттенка глазами, в знак радости за то, что ты, уважаемый объект её обожания, проснулся. Она, скажу я тебе, намного жёстче, и любит самые нервотрёпские и изощрённые методы. Неожиданные. Раздражающие. И, несомненно, любимые, куда ж без грубой романтики, приправленной ванилью?       Я ослеп от вспышки её фотоаппарата, тиранул глаза настолько, что попал нестриженым ногтем в глаз, громко вскрикнул от испуга и боли, споткнулся на собственном узле ног, начал смешно, отскакивая назад, спотыкаться, и был похож на искусного танцора-народника. Фирменной полочки правда не хватало, да и техника подводила. Я продолжал спотыкаться на ровном месте, попытался остановиться, собрав весь воздух в грудь, и перестав дышать, но не смог, продолжая путаться в своих же ногах и отплясывать танцевальные соло. Выдохнув, я закатил глаза и успел даже закинуть голову, и конкретно запаниковал, начав раскидывать руки по разным сторонам и ударяясь каждой косточкой на ладони об подоконник. Хотелось схватиться за неё и подуть, но не было времени — я преданно был предан мистеру Инерции, и никак не хотел избавляться от его власти и тирании над телом и испуганной душой.       Я почувствовал под своей пятой точкой что-то шуршащее и мокрое. Привстал. Побалансировал на пяточках и носочках.       Так это же я выкинул колу недопитой всего пять минут назад!       Я раздражительно крикнул, упрекая мир в том, что он настолько ко мне несправедлив.       Ко мне подбежала Аня. Перед этим, она случайно, шлепнула камерой по подоконнику, и наш крик стал общим, потому что она закричала одновременно со мной. Внимание к ней занимало какой-то миг, потом она снова принялась бесцельно бежать ко мне, чтобы просто представить этот момент в замедленной съемке и сделать наши отношения хоть как-то романтичнее, и этот момент раскрасить немножко тусклыми, но всё же, розовыми красками.       Она быстро подняла меня. Оттряхнула, побивая по джинсам, что было достаточно больно для моей нежной кожи, потрепала волосы, а точнее говоря, повырывала с них клочочки вместе с пылью, и напоследок поцеловала влажными губами в лоб.       Она начала рыться в портфеле в поиске влажных салфеток, руки были ужасно грязными: и мои, и её, — и мне не осталось ничего делать, как просто провожать каждую прядочку взглядом и подавлять тихие смешки в грязную ладонь от того, как она одними губами и шеей стремится убрать их с плеч. Так и видел я улыбку на каждой прядке, и честное слово, это не было моим бредом. Ее волосы были живыми, и жили причем жизнью, отличной от ее, будто они родились отдельно от нее. Прядка останется на плече и будет свисать с него, потому что она так решила, другой захочется пощекотать ей шею, третьей пробраться внутрь и потереться об кожу, и самое главное, что так надо. Каждая разворошенная ее прядка была на месте.       Я, конечно, мог успешно подбородком создать еще два, затыкать в телефон и не обращать внимания на неловкую между нами паузу, но честное слово, никакой неловкости я не чувствовал, хоть и о ее мыслях по этому же поводу зарекаться не осмелюсь. Она красивая, и мне от этого было тепло: от каждого ее смущенного взгляда в мою сторону, от трясущихся худеньких ножек и даже от выгоревшей реснички, которая упала ей прямо на выточенную скулу. Было тепло, и о другом я думать не смел.       Что насчет нее? Не знаю. Судя по трясущимся ногам, я не был достойной ее компанией. Но рассчитывал на то, что она так же клюет на внешность, как и я уже разламываю клювом вкусную закуску.       Я облизнулся как раз в тот же момент, когда она схватила салфетки и торопилась увидеть мое лицо и улыбнуться. Я поскорее просунул язык обратно и для надежности спрятал за деснами.       Мы молчали еще порядка пяти минут и тихо играли в гляделки, будто бы оба поняли, что моргать нельзя, дабы не прерывать блаженства. Если я снова залип на ее волосы, то насчет нее снова же перекати-поле в мыслях. Но тогда у меня ужасно заболел правый глаз от светящего за окном солнца. Может, удачно перелился глаз, или начали подсвечиваться веснушки. Спецэффекты, всякое такое, но будь я девушкой, это бы не тронуло меня так же, как простые платиновые пряди. Или даже черные. Для меня, вроде как, равнозначно.       — Скажи, — она подняла на меня глаза, и правый начал неестественно отсвечивать белым. — Почему твои друзья не геи?       Я удивился этому вопросу. Но в конце концов пожал плечами.       — Как они держатся при виде такого красавчика? — шепнула она, будто ей стыдно это говорить, и быстро мотнула головой вниз и начала оттирать пыль, круговыми движениями сминая салфетку.       Я раздраженно вздохнул.       Лучше бы родился уродом.       Звонок грозился прозвонить в любую секунду.       Время с ней было чем-то слишком быстротекущим, как горная речка, которую я видел в пять лет. Правда, в ней я тогда чуть не утонул, а сейчас я давно перестал чувствовать, что живу. Во временной реке я давно захлёбывался и безжизненно несся по волнам.       Вроде как прошла секунда нашего разговора о пирожках, и вроде как за миллисекунду я сел на этот мусорный бак с колой… Я даже подумал, что осталось целых десять минут до конца перемены. Аня все так же озиралась на меня ищущими что-то глазами и без конца поправляла пальцами волосы. Я тотчас придумал, в каких местах в них встроены маленькие механические глазки, чтобы видеть, что они вообще поправляют, ведь пальцами вполне можно превратить прическу в электризующееся чудо, похожее на одуванчик. Но уверенным взглядом она отвергла все мои гипотезы: всему виной было истинно-женское зрение, которое видит даже то, как целуется парочка на соседнем балконе, скрывающимся за колонной.       — Там целуются, — обратила она внимание на себя. — Я хочу это сфоткать.       — Ты сейчас с самой собой разговариваешь, или все-таки со мной? — не успел я возмутиться и начать недоумевать, как её пустой взгляд на моё пространство между бровями, сразу опустился на висящую камеру, и приказал рукам подхватить её.       Всё-таки сама с собой.       — Иди на урок, Макс, скоро звонок, — она уже приняла стойку секретного агента за колонной и давала мне указания шёпотом. — Со мной могут сделать всё, что угодно: и перерезать на кусочки, и на месте пристрелить и вырвать уши истошным криком. Так что не рекомендую тебе быть здесь, — я снова приготовился возмущаться, мол, «ты же моя девушка подруга, я нигде тебя не оставлю!»… — И вообще, ты биологию не выучил, а твою недовольную моську после урока я фоткать не хочу.       Я всё-таки повелся: расшифровка РНК до сих пор не лежала на языке, о ДНК я вообще молчу. А сегодня годовой тест.       Но отдавать её в лапы разъярённой пары я отнюдь не собирался. Как-никак, я был влюблен в неё, и подобно Ромео, сброшусь с крыши за ней следом, и пронесу этот протест по всему миру, чтобы нас называли современной шекспировской трагедией. А умирать мне очень сильно не хотелось, так что оставалось использовать самые кардинальные меры.       — Сюрприз, — очень тихо шепнул я, легко прихватил плечи двумя руками и поцеловал так, как нас целуют призраки, когда мы засыпаем.       Прямо в губы.       И убежал, хоть и предполагалось, что это она убежит от меня.       Тогда я загремел в медпункт на целый день из-за того, что она упала в обморок, а тест так и не написал. К счастью девушки в обморок падают, наверное.