Одиночество в Толпе

      Они сидели на школьном подоконнике уже шестой час и вразнобой раскачивали ногами, ударяясь пятками об стену, и тем самым создавая очень дурную симфонию. Это не было похоже на классическое знакомство парня и девушки, да и официальный приём на работу, все эти деловые собеседования, интервью, тоже не напоминало, даже далеко не напоминало. Вместе сделав уроки, на что ушло часов так пять с лишком (завал по химии был конкретный, а по литературе надо было умудриться прочитать половину «Мастера и Маргариты» за день) Пока она приводила себя в человеческий вид, стирая свои голубые извилины пальцем, он игрался с её волосами, наматывая их на нагревшийся телефон и параллельно тренировал шею и зрение, рассматривая сообщения в чате вверх ногами сквозь волосы.       Оба знали, что никто физически не мог их потревожить — на мир давно опустилась ночь, и стрелки школьных часов из последних сил довели их до девяти и, казалось, когда пробьёт полночь, они бессильно слетят с крепления и останутся лежать двумя маленькими палочками. Парень упорно отказывался идти домой из-за того, что третий день живёт тут, сбежавший из родительского дома, а Лазуритовая, в свою очередь, потеряла лист-вкладыш с написанным заклинанием для открытия портала (в котором, кстати, поменьше слов — десять), и естественно не могла восстановить его в памяти самостоятельно.       Вместе с ним разместился полоумный охранник, правда, на этаж ниже, в цоколе, чтобы не пропускать нежелательных людей (на самом деле, отгонял он только собак да кошек с крысами и тараканами). Хоть и видел он Лазуритовую во всей её красе, никто бы его странному донесению не поверил, так как он, повторюсь — полоумный. И так получилось, что только ему доводилось видеть всю истину, падать каждый раз в обморок при её виде, отчего до Лазуритовой доносились смешки учительниц, а иногда и присказки новым учительницам от старых о том, что он уже года два сходит с ума с «этой милой ученицы». Как будто имени у неё не было.       На часах пробило пол-десятого, и в ту же секунду девушка стерла последнюю синюю извилину у себя на теле. Заботливо поглядывая на его пальцы в её волосах, она легко улыбалась, а когда видела накрученные кудри, посмеивалась в ладошку и приговаривала: «Дурак». На самом деле, была она очень сильно удивлена этому волшебству — в своей жизни она видела свои волосы только прямыми, и мысли не имела хоть раз их закрутить. Не то, что бы эти кудряшки открывали какие-то новые стороны её красоты, они ей наоборот особо не шли, сам факт того, что волосы закручиваются так быстро простым телефоном поражал её.       По физике у неё была туго натянутая тройка, и поэтому она до сих пор считала то, что он колдун.       Когда она довела последнюю дугу, и кожа осталась мертвенно-бледной, она захотела предоставить ему возможность, поменять цвет её кожи на более человеческий. Не почувствовав то, что он в очередной раз накрутил прядь и ждал, она резко крутанулась к нему, отчего нагреваемая прядка с корнем оторвалась.       На неё напал ступор, приправляемый шоком.       Она мигом отскочила от него, подняла руки перед собой и беззвучно протянула букву «о». Некоторое время поозиралась на него таким квадратно-круглым взглядом, какой бывает только у большеглазых птиц, порядка десяти секунд, пока он сам не понял того, что прядь — не накладная, волшебной силой её не вернёшь, и он только что, скорее всего, сделал ей больно.       Она не смела его беспокоить, и при этом, никогда не замечала в себе такие приступы слабохарактерности, хотя сама такой, мягко говоря, особо не была: среди служащего ей круга слагали целые истории о Лазуритовом невероятно-звонком крике и ещё более звонких ударах тарелок об стол, но сейчас была не та ситуация. Она тихо сидела, поджав коленки друг к другу, ожидая его, имея в себе абсурдное желание закричать, дать пощёчину, но сделать такое злодеяние этому смеющемуся дурашке не решалась. Желание было слабо по сравнению её внезапно проснувшейся нему нежности. Такой обволакивающей, которая ещё смеет прикоснуться к её сердцу и сделать его слишком уязвимым, а сопли превращает в розовое густое и липкое месиво. Совсем не хотелось портить этому милому существу настроение, вот никак. Сидеть и смотреть, как у него один зубик недочищен, да ямочка на щеках как проступает и как на плечо садится солнышко, отчего рубашка окрашивается в жёлтый.       Он увидел, как прядь прилипла к крышке его телефона сразу, но сначала прыснул в свободную ладонь, а потом мигом пополз крабиком от неё так быстро, как мог, выставляя перед собой руки, тяжело дыша, и к тому же смотря так, как олень смотрит на фары машины. Она же, как все знают, быстро успокоилась и быстро расплылась в улыбке, молча рассматривая его умилительную гримасу ужаса.       «Чёрт! Я не заслуживаю её доверия! Я всего лишь помеха в её глазах! Что она на меня так смотрит? Она так успокаивается? А когда она уволит меня, а когда изобьёт, а когда применит на мне свои прекрасные чары? Я одновременно хочу этого, но боже мой, не дай мне умереть от прекрасности, которую я переживу!» — это всё месиво мыслей шло гепардовой скороговоркой и дало начало новому абсурдному действию.       Он швырнул телефон в противоположную стену, что аж от него отлипла прядь и осталась лежать наполовину на полу — другая половина упорно не хотела слезать со стены; он же сам невесть зачем кошечкой пополз к ней и начал дуть на всю голову, так как не знал, где именно он оторвал прядь.       Лазуритовая лишь посмеивалась: она особо не понимала, что происходит, но знала, что получает от этой сцены массу удовольствия, и продолжала дивиться этой бредовой прекрасности, что во всей красе перед ней раскинулась.       — Где Вам больно, госпожа? — судорожно водил он по её голове и упорно не находил места отрыва. — Скажите мне только, не мучайте меня, мне не хотелось делать вам больно! — он продолжал рыскать по волосам, хоть и оторвал он прядь на виске. — Всё, что хотите сделаю — и под гильотину полезу, — гильотин к этому времени уже не существовало. — И уеду в тюрьму, где попрошу, чтоб меня застрелили, — на данный момент смертная казнь была вне закона. — И даже уйду из вашей жизни навсегда, чтоб не беспокоить Вас! — а вот это было уже совсем невозможно. — Только дайте мне утихомирить Вашу боль, чтобы не обременять себя и не винить оставшуюся жизнь! — он даже подпрыгивал от возбуждения и, вероятно, сам веселился тем, что между ними происходит.       — Милый мой незнакомец, — улыбнулась она ему и, найдя его руку и обхватив её кольцом, отстранила её и подняла немного вверх — не хватало одной стены для клише и, конечно же, того, чтоб они поменялись местами. — Мне нигде не болит. Впервые в жизни, мой верный Ангел.       Лицо незнакомца осенилось такой светлой радостью, что светлее были только его волосы. Он быстро побежал к телефону, схватил его, на секунду нахмурился на трещину, будто его морщины на лбу могут подговорить её исчезнуть, подхватил прядку и снова залез на подоконник.       — Можно я оставлю на память, госпожа? — он держал прядь в обоих руках перед собой так, как держат дети медузу, которую увидели впервые в жизни. Сгорбившись в спине, он продолжал смотреть на неё голодными глазами, в которых не было ни на намёка на слепую страсть. В глазах было голодание по преданности. — Можно-можно, как единственную память о Вас? Я буду отдавать её через поколения!       — Конечно можешь. И саркофаг со мной, будь добр, оставь у себя и в наследство передавай тоже ты, — и, что удивительно, эта преданность была взаимной.       — Так точно, госпожа!       Они игрались. На дворе совсем недавно стукнул двадцать первый век, в телефонах появились аськи, а в наушниках давно играл Эминем. Но так играться в средневековых слугу и королеву могли только они — с таким непревзойдённым мастерством и такой поражающей актерской игрой. И такой любви к своей роли, отведённой им. И единственный Оскар, который можно было им вручить — душевную Нобелевскую премию за открытие явления мгновенной любви с первого взгляда.