XII.
14 мая 2018 г., 14:10
Мягкая протоптанная дорожка вела прямо между кустов и, заканчиваясь, уходила вдаль уже плитками и уличной мостовой. Эту дорожку протоптали они вместе с Адель, чтобы не делать круг и выбегать на улицу напрямик по зелени. Оливер смотрел сейчас на неё и вспоминал, как когда–то, судя по всему, их маленькие ноги несколько раз бегали по этой поляне. Адель нравилось бегать босиком. У неё вотще привычка была — снимать сандалии и мчаться по земле, траве, камням — по всему, что только попадётся на пути. Оливер не одобрял этого. «Адель, здесь тебе не деревня… Адель, так недолго и простудиться… Адель, наткнёшься сейчас на что–нибудь…» И всё время это «Адель, Адель, Адель». Оливеру казалось, что на него повесили груз, каковой всё не желает с него слезать, а сам он спустить его со своей спины не в силах.
Присмотры за маленькой Адель казались увлекательными только в самом начале. Она задавала ему много вопросов, на которые получала ответы, училась у него тому, что он умел, а она — ещё нет, рассказывала множество историй, смысла которых он не всегда понимал. Но с ней было весело. Оливер и без игры в «Дочки–матери» чувствовал себя настоящим отцом и не боялся ответственности, которая легла на его плечи, когда он впервые увидел её в городе. Однако играть в отца было интересно только вначале. Всё время ухаживать и присматривать за маленькой Адель понемногу начинало надоедать ему. Надо было смотреть, дабы она никуда не убежала, дабы не пошла куда–то одна. Он то и дело оставлял свои компании, только лишь чтобы быть с ней.
Сперва он, правда, успокаивал себя мыслями о том, что всё это временно, но вот месяцы шли, а маленькая Адель всё не собиралась вырастать. И вскоре Оливер ощутил, что больше не может продолжать таковое общение с ней.
Сам не зная отчего, он ощущал к ней привязанность, от которой и сам при этом стремился избавиться. И однажды когда он заприметил её входящей в школу, он так обрадовался её появлению, что не мог в первую секунду вымолвить ни слова и даже не решался сам подойти к ней. Однако резко ностальгия его сменилась прежним чувством раздражения, и он произнёс то, что даже не ожидал от себя:
— Адель, ты же понимаешь, — сказал он ей тогда, — тебе семь лет. Мне же уже давно исполнилось десять. Я не могу вечно с тобой… нянчиться.
Он не раз думал о том, для чего тогда это сказал. Может быть, думал, что от этого девочка повзрослеет быстрее? Вероятно, решил, что сумеет оттолкнуть её от себя только лишь для того, дабы после вновь примириться с нею, но уже изменившейся? Однако Адель замкнулась в себе и, казалось, даже отгородилась от него. Все их весёлые прогулки прекратились и остались лишь мечтами Оливера. Как они пытались перегнать ветер, когда бежали по загородному лугу; как пели вечером песни на весь двор, а опосля убегали, чтобы не слышать криков соседей; как строили замки и нападали друг на друга… Оливер не смог всего перечислить, даже если бы очень захотел — воспоминаний было слишком много, и все их связывало одно — Адель. Временами он играл со старшеклассниками в баскетбол, а вспоминал при том время, проведённое с нею. Молча, без намерения, бродил по местам, где они когда–то бывали чаще всего.
Но довольно скоро он перестал мучиться сей мыслью. Более того, ему стало казаться, что никакой ссоры не было вовсе.
Он даже попытался было встретиться с девочкой в стенах школы или на стадионе и переговорить с нею с глазу на глаз, но каждый раз она увиливала от него столь ловко, точно это было случайностью, и их лишь загораживала друг от друга толпа. К тому же, рядом с нею постоянно бывала эта противная рыжеволосая девчонка, каковая смотрела на него, Оливера, так, точно он был её заклятым врагом, хотя он и имени–то её не знал. Всё чаще он стал замечать рядом с маленькой Адель и ещё одного её нового приятеля — как поговаривали, коренного ирландца, лишь в этом году поступившего в школу. Он спросил об нём однажды у своих друзей. Они усмехнулись, о чём–то шепчась меж собою, и один из них сообщил, что это Конан О’Салливан, действительно приехавший к ним из Ирландии. Своё прозвище он получил потому, что буквально на каждом шагу рассказывал о своей жизни в Дублине, о том, сколь она отлична от деревень и небольших городов, сколь много там того, чем можно занять себя и где поиграть — иными словами, восхищался родными местами, всячески презирая наполовину провинциальный Суссекс.
— А ты почему интересуешься им, Мэлтон? — спросили его. Оливер качнул головою. Старшеклассники извечно называли друг друга по фамилиям — напротив, ему было непривычно, если кто–то из них произнёс бы его имя.
— Может, могли бы в команду взять, — отмахнулся он, забрасывая очередной мяч в кольцо и отбегая в сторону, дабы дать приятелю сделать то же самое. Такая тактика чередования лучше прочих помогала им подготовиться к соревнованиям.
— А зачем? — спросил его другой. — Говорят, характер у него не сахар.
— И руки мягкие — должно быть, ирландские, — съязвил другой. Оливер вместе с ними обоими посмеялся, хотя ему было совершенно не смешно. Впрочем, искренность давно стала забываться им в отношениях с приятелями. И когда однажды его план был в совершенстве готов, и мальчик было собрался воплощать его в жизнь, он заметил на пустом школьном стадионе Адель. Он вначале вовсе не узнал её — лишь заприметил известного Конана и собрался начать говорить с ним. Он смотрел на девочку, разглядывал со стороны её льющиеся волной водопада светлые волосы, и вроде видел пред собою всю ту же Адель, но в то же время — совершенно другую. Дело было совсем не во внешности и не в манерах, каковые стали вдруг ей свойственны. Но в чём — мальчик никак не мог уяснить для себя. Он бы так ещё долго наблюдал за ними двумя, но заметил, как Конан встал близко к ней. Злость, зависть, боязнь за старую подругу — всё в один миг вскипело в нём, и Оливер преодолел расстояние, разделявшее их, в несколько спешных шагов.
— Я хочу дружить с тобой, — настойчиво произнёс он, протягивая совершенно не ожидавшей того девочке руку. — Очень хочу. А потому извиняюсь за всё, что когда–то сказал.
***
Каникулы пролетели как один день — Адель и заметить не успела, как скоро они кончились, а она узнала так много о рисовании. Они начинали с обычного круга, который, по словам миссис О’Салливан, они вскоре научатся рисовать так, что он будет практически выпрыгивать из бумаги. — Увидишь, — улыбалась женщина. А после начинала говорить какими–то неясными маленькой Адель заклинаниями — что трёхмерные фигуры тогда становятся таковыми, когда на них начинает падать свет, и появляется тень. Однако вскоре девочке и самой пришлось убедиться в этом: она нарисовала круг и небольшое солнышко над ним. Миссис О’Салливан объясняла, что тень должна быть ровно с противоположной стороны. — Возьми в руку карандаш и поднеси к свету. Видишь это отражение серой полоской по столу? Это и называется тень. Она находится всегда с противоположной от источника света стороны. Если закрасить наш шарик посветлее, а ближе к тени — темнее, мы увидим, как она ложится на него. Видишь? — улыбалась она, любуясь результатом работы маленькой девочки. — Начинает походить на объёмную фигуру, не правда ли? А теперь сделай то, что ты любишь. Адель нравилось штриховать предметы и после проводить по ним пальчиками, чтобы штриховка ещё красивее ложилась на рисунок. Она обнаружила этот незатейливый метод, когда рисовала свою первую в жизни работу и случайно размазала часть её локтем. К счастью, портрет Оливера был лишь в карандашном виде. И миссис О’Салливан всегда поддерживала её в сём методе: — Палец — отличный инструмент для художников. На самом деле, вроде кисти. Когда маленькая Адель усвоила, что умение рисовать — это во многом умение контролировать свет на рисунке, она обнаружила, что и работы её становятся всё более успешными. И в тот момент, когда ей стало ясно это так называемое художественное заклинание от миссис О’Салливан, она попросила её рассказать ей ещё несколько таких. Мать Конана наблюдала теперь, как учится она воспринимать форму, величину, местоположение тех фигур на бумаге, каковые когда–то казались ей плоскими, а ныне воспринимаются поистине как живые, совершенно объёмные. К тому времени к ним уже присоединился её сын, теперь не без внимания наблюдая за всем происходящим. То, что он успел изучить с матерью, уже было у них пройдено, поэтому он стал вместе с девочкой постигать законы перспективы и полутени. — Хорошо, Адель, вот тебе ещё одно заклинание на сегодня, — улыбалась миссис О’Салливан. — Чтобы какой–либо предмет казался ближе, его нужно сделать больше всех других на рисунке. — Мам, а какие ещё ты знаешь заклинания? — с улыбкой отзывался Конан. — Я ведь знаю, что ты у нас волшебница. — Я знаю, что для рисования нужно лишь терпение, карандаши и с десяток минут в день, — не без улыбки отвечала та. Так они и проводили с Конаном свои зимние дни, то обучаясь, то делясь друг с другом набросками, для каковых специально завели небольшие альбомы. Маленькая Адель как–то всё больше отходила от прежней жизни, что раньше, как она считала, была так неотделима от неё — натянутые отношения с отцом, школа, Оливия, даже Оливер… Когда она посещала уроки миссис О’Салливан, она, казалось, забывала обо всём. Только вновь она совершенно позабыла страшную прописную истину — время бежит даже тогда, когда мы этого не замечаем. И вот вскоре началась школа, и занятия рисования ей заменили школьные уроки. Но это вовсе не означало, что они стали видеться с Конаном реже — напротив, теперь, когда они сблизились, они проводили вместе всё то время, что Адель не посвящала Оливии, а подруга же, лукаво улыбаясь, как нарочно оставляла их надолго одних. Они частенько стали гулять после школы по стадиону. Маленькая Адель делилась с Конаном своими набросками, он с нею — его. Временами девочка замечала в школе Оливера — всё украдкой, стараясь не попадаться ему на глаза и ещё не зная, что чувство, которое она испытывает в тот момент — это просыпающаяся в ней гордость. Почти всегда его окружали толпы старшеклассников, а рядом увивались или бегали за ним парочками вечно хохочущие девочки, все — одного с Адель возраста. Когда она смотрела на Мэлтона, она прекрасно понимала, что они могли найти в нём. Оливер сильно вытянулся за всё это время, и в свои 12 выглядел почти на 14. Он носил спортивную форму и, поговаривали, стал лидером в школьной команде по баскетболу. И того, что он когда–либо решит всё–таки заговорить с ней, она, несмотря на многочисленные свои фантазии, никак не могла ожидать. Они заходили к Конану домой после школы, но когда тот принёс своей подруге обед, маленькая Адель уже не впервые заметила, что при ней он не ест. О’Салливан никак при этом не реагировал на её вопросы на этот счёт. Они некоторое время просматривали кассеты, которые Конану разрешалось доставать лишь когда никого не было дома, со смехом носились по всему дому, а после мальчик вспомнил про рисунки, которые собирался ей показать. — Почему–то ты показываешь мне их, только когда у тебя никого не бывает дома? — смеялась Адель, но Конан в этот самый момент помрачнел. — Моя мама очень строгая. Она не позволяет показывать работы кому–либо, пока они не до конца готовы. — Что ты, миссис О’Салливан очень славная! Ты ведь сам называл её… — Знаю, — кивнул Конан. — Но то, что она строгая, совсем не означает, что она не славная, и я её не люблю. Адель не нашлась, что ответить. Она могла судить лишь по своим отношения с отцом — а их она славными назвать не могла. Точно также она не ощущала к нему ничего кроме родственной привязанности, потому слова друга и казались ей противоречивыми. — Конан, тогда почему ты почти всё время дома один? — осмелилась спросить Адель то, что волновало её уже так давно. Она видела, как при этом О’Салливан поник головою, явно не желая отвечать на вопрос, но затем будто спохватился и взглянул на подругу: — Адель, а где твой портфель? — Я, кажется, оставила его на стадионе, — растерянно зашептала она, после чего Конан принялся её успокаивать и пообещал, что они поищут его там вместе. Так они и поступили. И события последнего часа сейчас никак не вязались в голове у маленькой девочки с тем, что к ней подошёл Оливер Мэлтон и предлагает вновь дружить. И когда она начала колебаться, её неожиданно спас Конан. — Оливер Мэлтон! — воскликнул он. — Ты же лидер школьной баскетбольной команды! Адель много рассказывала о тебе! Девочка вспыхнула и растерялась, а Оливер через силу пожал ирландцу руку, оскорблённый тем, что младший школьник обратился к нему на «ты». — Думаю, мы сможем поговорить как–нибудь в другое время. Адель, — ты идёшь? — с этими словами Оливер протянул ей руку. Она обернулась к Конану, и ей вдруг показалось, что в его тёмных глазах отразились все их дни на рождественских каникулах. Он не выглядел ни разочарованным, ни удивлённым, а это было ещё страшнее, по мнению Адель, — на лице его не отражалось ни одного чувства. Оливер, видя её минутную заминку, поднял глаза к небу, собираясь уже сказать, что очень торопится и что у него не так много времени, как Адель обернулась к нему и кивнула. Он улыбнулся и облегчённо вздохнул про себя. Вот так закончилась их странная ссора, продлившаяся в молчании, неловких встречах, попутных взглядах и воспоминаниях с надеждами. Оливер чувствовал, что всё можно вернуть; что всё станет, как раньше, несмотря на такой огромный промежуток времени. Ведь Адель теперь было столько же, сколько было и ему, когда он по глупости произнёс ту фразу… Они молча прошли мимо маленькой кафешки, и он, глядя по сторонам, вспоминал, что эту дорожку они протоптали вдвоём. Старая, вся какая–то не к месту на этой красивой, украшенной цветами и другими прекрасными растениями улица, но Адель она нравилась. Может, именно своей этой скромностью, а может, и ещё чем–то — Оливер точно не знал. Никто из них за всю дорогу не произнёс ни слова, но Мэлтон считал, что это ненадолго. Ведь они успеют и наговориться, и обсудить всё, что с каждым из них произошло. К тому же, в последние дни стало всё больше теплеть — Адель наверняка не откажется проводить дни во дворе. — Ты так крепко о чём–то задумалась, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза, наклонив при этом голову на бок. — Пустяки, — одними уголками губ улыбнулась она. — Всего лишь поняла, что мы, должно быть, настоящие друзья. Однако едва ли могла признаться она себе, что ныне в дружбе их что–то переменилось, хотя, очевидно, она это и ощущала. Пускай прежнее счастливое времяпровождение вместе с Оливером вернулось, Адель не чувствовала теперь того же счастья. Она видела, как сильно изменился друг её — а ей так недоставало тех дней, которые провели они с Конаном! Они виделись на уроках и могли лишь обмениваться парой слов, потому что после Оливер, точно будучи сторожем её, тотчас же приходил за нею, принимался рассказывать что–то из того, что происходило с ним. Адель не могла сказать, что не скучала по общению с ним — напротив, теперь всё в её жизни будто вновь наладилось, но каждый раз, когда Мэлтон уводил её, она лишь с грустью оглядывалась на маленького ирландца, совершенно не зная, что с собою поделать. Единственной, с кем она могла оставаться — хотя это всегда и раздражало Мэлтона, была Оливия. Она теперь часто бывала в гостях у девочки под предлогом, что поможет ей посидеть с её младшим братом. Тихо горел в соседней комнатке телевизор, который смотрели её родители, а девочки сидели вместе и, играясь с маленьким Райаном, обсуждали всё недавно произошедшее. — Совершенно не понимаю, что это такое он себе надумал! — возмущалась Оливия поступками Оливера. — Точно вторым твоим отцом себя возомнил! Хотя даже твой отец о тебе так… — она вмиг осеклась, но её подруга был так занята играми с её братом, что девочка могла лишь улыбнуться и продолжить: — Знаешь, то он исчезает на неопределённое время, при этом крепко поругавшись с тобой, то снова появляется и отрывает тебя от нового лучшего друга! — Конан совсем не… — хотела было возразить Адель, но при этом осеклась, заливаясь краскою, и не смогла больше ничего произнести. — Тебе нужно определиться, чью сторону выбирать, — покачала головой подруга. — В такой ситуации просто невозможно дружить с двумя одновременно — тебя всегда будет тянуть к кому–то из них, а они жутко не ладят друг с другом. Даже выносить друг друга не в силах. — Но я не хочу определяться! — воскликнула Адель, а сердце её, тем временем, быстро колотилось в груди. Она с ужасом представила, как вновь потеряет Оливера. Или как насовсем откажется от общения с Конаном, только лишь бы оставить старого друга при себе. И почему, когда кто–то не ладит, страдать должна она? Почему, не раз думала она, все не могут жить в согласии друг с другом и не ссориться по тем мелочам, по каковым чаще всего возникают разногласия? Она расплывчато, но вспоминала своё детство и знала наверняка, что отец её с матерью никогда не ссорились. Наверное, именно потому они и жили тогда так спокойно и счастливо. Именно из–за того не могла она злиться на него за то невнимание и равнодушие, что всегда получала от него в ответ на всю ту любовь, каковую только может дать дочь своему отцу. Именно из–за того просто не смела злиться, когда скорбь его о маминой смерти перевешивала день её рождения. Она осознавала, что, должно быть, у них с матерью была та самая настоящая любовь, и украдкой мечтала, когда повзрослеет, выйти за кого–нибудь, похожего на Оливера, и жить с ним точно также — в мире и согласии. И из–за подобных мыслей, что уже не в первый раз за последнее время теребили её, она решилась теперь окончательно: она сама поговорит с ними двумя. Будь что будет — если они настоящие ей друзья, то непременно поймут её. Об этом она и поведала Оливии в один из вечеров после школы, когда они, как когда–то вместе с Конаном, прогуливались вокруг школы после продлёнки, ощущая нежелание расставаться и возвращаться домой. Это, пожалуй, было самым странным чувством в жизни её — когда с утра совершенно не хотелось вставать на учёбу, а по вечерам — идти обратно домой. И когда они обходили очередной круг, то внезапно услышали чьи–то голоса. Девочки спрятались за массивными стульями амфитеатра и заприметили фигуры двух мальчиков, вышедших в ту секунду из тьмы в свет фонаря. Адель чуть не вскрикнула, но Оливия мгновенно закрыла рот подруге рукой. Они продолжали наблюдать. Теперь сомнений у обеих в том, кто именно пришёл на стадион, не оставалось совершенно. Один из них всю дорогу о чём–то вещал, крутя в руках мяч. Другой — внимал его словам с видимым любопытством, и чуть не поравнявшись со спрятавшимися девочками, они свернули в сторону и принялись, как Оливия и Адель некоторое время назад, проходить круги по стадиону. Из–за его громадных размеров слов их было не разобрать, но одно уже было очевидно. Об этом Оливия торопливо и зашептала Адель, когда они незамеченными выбрались к школе. — Конан явно решил подружиться с лидером школьной команды! Представляешь, какая для него удача — дружить с Мэлтоном! — Никогда прежде не замечала за ним подобного, — покачала головой Адель, несмотря на звуки своего внутреннего голоса, пытавшаяся мыслить здраво. — Конан не стал бы так поступать лишь из–за желания выделиться в школе. — Тогда всё дело в другом, — улыбалась ей Оливия, шутливо толкая подругу плечом. — Надеюсь, ты догадываешься? Адель скромно улыбнулась, заливаясь краской, но не произнесла ни слова. Ей казалось, что вот он, наконец, — исход этой глупейшей неприязни между обоими мальчиками. Они смогут поладить друг с другом, а она — общаться с ними обоими, не таясь, как с лучшими своими друзьями. Ни без одного из них не могла она более представить своих школьных дней. Оба за всё это время стали дороги ей и даже в какой–то степени дополняли друг друга. Оливер — взбалмошный и всегда полный интересных идей. Конан — тихий и робкий, но замкнутый в себе лишь на первый взгляд. С ним всегда интересно поговорить о творчестве. А разве Оливеру так сильно не нравилась природа раньше? Адель даже улыбнулась своим мыслям. Они могли прекрасно поладить при таковом раскладе! В итоге, она кивнула своим мыслям, посчитав, что, каковыми бы ни были мотивы О’Салливана, когда он решил начать общение с Мэлтоном — это явно к лучшему. А вскоре об сём узнала и вся школа. Новости здесь разносились быстро, и Адель теперь улыбалась про себя, когда слышала подобное. Ей всё казалось, что это лишь к лучшему, и она даже собиралась встретить обоих мальчиков и переговорить с ними — теперь уже не с каждым из них, а с двумя одновременно! Да о таком она изначально и мечтать не могла! В конце недели как раз планировались очередные соревнования по баскетболу и, как шептались все школьники, принимать в них участие должен был некто пятиклассник, недавно принятый в команду. Это известие обрадовало Адель ещё больше, и она даже вновь, несмотря на все ранние недомолвки, прониклась к Оливеру прежней симпатией. Ей думалось, что он взял Конана в команду из искренней к ней дружбы, зная, что подобное расположение она оказывает теперь и к ирландцу. Однако за несколько дней до разговора, который она планировала прямо перед соревнованиями, она встретила Конана, и так как они очень давно уже не общались, обратилась к нему радушно — теплее, чем когда бы то ни было. Он был немало изумлён, но предложил прогуляться — перемена была большой, так что за это время некоторые ученики успевали сбегать в ближайший к школе магазин и закупиться мороженым. Она вздрогнула от внезапного хлопка — оказалось, кто–то рядом с нею в шутку взорвал одноразовый пакет, надув его и лопнув. И Конан, как и всегда был, здесь, рядом. Ей оставалось лишь остановить его, чтобы он не лез в ссору со старшеклассниками, которые, будто нарочно, каждый раз вытворяли подобное и ещё даже умудрялись придумывать новые шутки. — И неужели это столь привычное дело в этой школе? — возмущался он. Адель оставалось лишь кивнуть — она не нашлась, что на это ответить. Они продолжили прогулку, но их молчание длилось недолго — Конан не любил подолгу не разговаривать с теми, с кем хорошо общался. — Как твои наброски, Адель? — Рисую, — улыбалась она, глядя на него. — Понемногу. Это, конечно, совершенно не то же самое, что в то Рождество, когда мы учились с миссис О’Салливан. — То Рождество было незабываемым! — запальчиво добавлял Конан. — Я даже вновь почувствовал себя частью полноценной семьи… — он умолк, осознавая, что сказал лишнего, и до конца перемены Адель так и не смогла добиться от него ни слова. К счастью, Оливер не приходил за ней сегодня, и она настояла другу продолжить после уроков. Он долго не собирался завести эту тему вновь, утверждая, что заговорил о подобном случайно, тогда Адель оставалось лишь одно. Она рассказала ему о своей семье. Утрата, постигшая её в совершенно раннем детстве, уже унесла из сердца все страдания и раны, и когда ей приходилось вспоминать расплывчатый образ своей матери, она могла только лишь грустить. Её основным разочарованием было то, что происходило с нею прямо сейчас — невнимание и равнодушие её отца. Конан слушал её с полнейшим изумлением, не осознавая, почему рассказывает обо всём она с таким беспристрастным спокойствием. Он бы никогда не позволил себе считать её бесчувственной, так что ему наверняка подумалось, что она не раз пережила все эти разочарования, прежде чем поделиться ими с кем–то вроде него. После этого он просто не смог не рассказать свою историю. Историю о том, что это Рождество, пожалуй, было лучшим в его жизни — каковое он, пожалуй, помнил. Что, наконец, его с ними вновь отпраздновал отец, которого он не видел уже несколько месяцев из–за его работы. Он жил с матерью, но и она возвращалась лишь поздним вечером, так что он, несмотря на усталость, которую будет чувствовать из–за недосыпа и раннего подъёма в школу, всегда с нетерпением ожидал её. Он был дома весь день: с утра — никем не провожаемый в школу, к обеду — никем из неё не встречаемый. — Потому мне так важно было твоё общество, — с прежней запальчивостью делился он с нею. — Папа говорит, благодаря такому образу жизни мы все будем очень богатыми. Но что мне какое–то богатство, когда я совершенно не вижу своих родителей! Если бы Адель была на его месте, она бы непременно расплакалась в тот момент, но О’Салливан был непоколебим. Голос его немного дрожал, губы затряслись, и он даже начал всхлипывать, но быстро отёр наступавшие слёзы тыльной стороной ладони и с прежней улыбкой взглянул на подругу: — Об этом я и говорил тебе тогда. Изумлению её не было предела, но единственное, чем могла она показать его ему — это промолчать. Она даже не заговорила об Оливере — а ведь завести этот разговор намеревалась ещё с того момента, как они с Оливией увидели их вместе на стадионе. Ныне они начали общаться с ним по телефону — это непривычное ей вначале изобретение, которое привёз в их дом отец, вскоре совершенно пришлось ей по вкусу. Когда Конан узнал, что теперь и у девочки есть эта трубка с проводом, радости его, казалось, не было предела. Он проговорил всё, что ей следовало сделать, чтобы поговорить с ним на расстоянии, и когда она сделала всё это, она в действительности услышала в этом устройстве голос своего друга. Несмотря теперь на все просьбы отца, с трудом она могла оторваться от нового своего открытия, проводя, таким образом, с Конаном всё своё свободное время. А тем временем, соревнования по баскетболу приближались, и к ним она не готовилась так сильно даже в первом классе, когда впервые собиралась поговорить со своим старым другом из деревни. Мысленно она уже представляла себе, как сможет с радостью сообщить обоим мальчикам, что она отнюдь не против их дружбы — наоборот, даже счастлива, что два близких ей человека теперь также ладят. Наблюдая за ними со стороны, проходящими между рядами болельщиков, она не заметила в речи их ничего предосудительного, и любые её сомнения насчёт того, какой могла быть эта дружба со стороны Оливера, рассеялись. Она подкралась совсем близко к ним, стоя за рядами кресел, так что сама могла их видеть, а они её — нет. До игры оставалось считанное время, и разговор их, по её расчёту, должен был вот–вот состояться — как только они подойдут ближе и смогут, наконец, увидеть её. Но то ли они шагали не спеша, то ли Адель чрезмерно торопила события — ожидать ей пришлось долго. До неё донеслись какие–то неясные ей обрывки разговора. Но вот мальчики ещё больше приблизились к месту её укрытия, и она различила теперь уже голос Конана. — Она такая… Она такая красивая. Добрая, весёлая. Творческая… — слова его прерывались, как будто он очень уж смущался того, о чём говорил. Но на полуслове его остановил Оливер, заприметив Адель, и шикнул другу. Она встретила их с улыбкой, как если бы не виделась с каждым из них только сегодня днём, но вслед за этим осознала, что от их настороженных взглядов совершенно не знает, с чего начать ей разговор. — Адель, как здорово, что ты пришла на игру, — первым пришёл в себя ирландец. — Очень надеюсь, что не разочарую тебя и… и всех в школе. — Да, Конан ведь теперь у нас в команде, — вслед за другом улыбнулся Оливер. — И как по мне, у тебя не должно быть причин для таких сомнений, — обратился он к нему, будто боялся иной раз сталкиваться взглядами с Адель. — А я знаю, — весело воскликнула она, — об этом говорят по всей школе! Конан, ты обязательно справишься, точно–точно, — она кивнула им обоим, пожелав удачи, на что Конан отвечал ей с большой признательностью, а Оливер лишь промолчал в ответ. И только когда удалось ей найти на трибунах Оливию, она с ужасом осознала, что так и не поговорила с ними о самом главном. Тревога и терзания, которые, — казалось девочке, долго не будут давать ей прохода и спокойной жизни, к утру уже сменились болезненным воспоминанием — но и только. Это, правда, стоило ей бессонной ночи, однако она могла теперь с привычною улыбкою встречать отца, который, тем не менее, не отвечал ей ни тем же, ни словом, и заниматься привычными заботами. День прошёл в делах, и, пользуясь тем, что и она теперь не оторвана от мира, Адель попеременно звонили то Конан, то Оливер. Она жалела тогда, что адресат в трубке обязательно должен быть лишь один. Говорили они долго, по многу смеялись, но часами простаивать у стенки, чтобы не заболели ноги, ей не давал отец — как только он замечал, что дочь продолжает разговор, он тут же обрывал его, и подбегать вновь к телефону удавалось лишь спустя некоторое время — когда гнев его сходил на «нет». Она накручивала провод на палец, когда слушала Оливера. Голос его сильно изменился за всё это время, и, хотя пока не походил на тот бас, который они не без смеха слышали с Оливией у старшеклассников, что–то в нём всё же было иным. И когда она слушала его, она незаметно сама для себя закрывала глаза — ей почему–то начинало казаться, что он стоит прямо рядом с ней и говорит всё это. А о чём именно — она и не слушала вовсе. Кажется, разговор начинался с прошедшей недавно игры, с того, как чертовски здорово играет Конан, как рад он, Оливер, что сошёлся ближе с ирландцем. — Мы с командой не раз обсуждали это. Я говорил: давайте примем его, не пожалеем! А они всё мялись и не могли решиться, — по интонации его чувствовалось, что он улыбается. Говорил он с такой прытью о собственных достижениях, что наверняка любой бы на её месте заслушался его речей. Она вновь ощущала себя безмерно счастливой оттого, что всё так удачно сложилось, и Конан с Оливером сдружились сами собой. Никаких дальнейших объяснений, по её разумению, уже не должно было и следовать, когда речь Оливера неожиданно прервалась. Мелодичный любимый голос, всё это время безмятежно напевавший ей на ухо, замолк. Вначале Адель испугалась, что друг её случайно отключился, или сама она нажала не туда — такое уже случалось при разговоре с Конаном, после чего они весело смеялись. Но сейчас всё было иначе, и после секундной проверки она убедилась в этом. — Оливер? — тихо подала голос она. Некоторое время на той стороне слышалась лишь тишина и такие звуки, будто кто–то дышит, но не собирается произнести ни звука. — Адель, — голос друга был теперь серьёзным — куда серьёзнее, чем прежде. — Адель, я должен сказать тебе кое–что. Она собиралась было вымолвить что–то наподобие «Не томи!». Любопытство в таких случаях сжигало её всю изнутри — даже если это всего лишь Оливия не собиралась долгое время сообщать ей о чём–то, утаивая это лишь с той целью, чтобы подруге было интереснее слушать. Теперь её сердце тем паче затрепетало от заключения, о чём именно может он сказать ей. Ей представились их прогулки и ранние встречи в их с отцом небольшой деревеньке, и, хотя не всегда многое она в силах была вспомнить с того времени, чудилось ей, что то были одни из самых наилучших минут в её жизни. Иначе зачем ждала она так сильно повторной встречи с мальчиком? — Я никому не скажу, Оливер, — всё также тихо молвила она в трубку, хотя трепетала в тот момент, подобно ночному лёгкому мотыльку, так сильно, что голос её, по идее, должен был дрожать. — Я знаю, что ты никому не расскажешь, — нервно хихикнул он, и она, зная все его манеры и повадки, увидела как прямо перед собой — он стоит и слегка неуверенно потирает голову, не решаясь произнести более ни слова. — Дело в другом — как отнесёшься к этому ты? Она на некоторое время оторвала трубку от уха, не в силах теперь совершенно перестать краснеть и улыбаться. Ей казалось, она вот–вот буквально взлетит от радости, подобно птичьему пёрышку! «Стоит ли сказать ему что–либо, если переживает он так за нашу дружбу?» — закрались в её голову мысли, но она не стала спешить с этим и лишь кивнула, как если бы он Оливер мог видеть это как согласие продолжить. — Адель, у меня есть друг… — продолжал он. — Хороший друг, хотя мы и не так долго с ним общаемся. И он, этот друг… Кажется, он… Впрочем, почему кажется? Он сам мне об этом поведал. В общем, Адель, Конан сказал мне сегодня, описав тебя в самых наилучших качествах, что он тебя любит.
