Мы не хотели

Белкина квартира. Хрущёвка. Белый эмалированный чайник в цветочек кипит на газовой плите. За окном дождь, погода окончательно испортилась. Белка сидит на полу, смотрит в одну точку, думает о бытие. Рядом с ней лежит открытая пачка печенья "Курабье" с выковоренным оттуда вареньем. Сегодня с утра Белка получила письмо. И это письмо ей не понравилось. Чайник угрожающе свистит, поэтому Белка встаёт, скрипя сердцем, выключает газ и наливает себе полную чашку кипятка. Вспоминает про заварку, хлопает себя по лбу, берёт чашку, идёт с ней к раковине, выливает добрую половину и возвращается обратно к столу. Всё это Белка делает на автомате, как машина на заводе. Вспоминает мамины слова, что на заводе работать плохо, там тяжело. Белка ставит чашку с чаем на стол, потом поднимает чашку и вытирает тряпочкой мокрый круг под ней. Ни единой мысли, ни одной догадки. В голове шаром покати. Белка сноровисто устраивается на стуле, вспоминает больницу, укрытую в тени деревьев, вспоминает доктора, который ей лгал. Вспоминает Маню, которую она никогда в глаза не видела. Чай стынет, Белка не пьёт. В дверь звонят. Кто-то. Возможно, соседка, она не от мира сего, вечно ей что-то надо. Или бывший муж, его тоже иногда припирает. Совсем уж вряд ли, что это с работы. Оттуда только раньше ходили, потом забыли-забили. - Здравствуйте, я Виталина. Можно Витька. Женщина на пороге мнётся, переступает с ноги на ногу. Белка смотрит на неё, не понимает и не узнаёт. - Белка. - Приятно. Будем знакомы. - А вы кто? - Я кто? Я по поводу писем. - Проходите, - Белка вздыхает и пропускает гостью в квартиру. - Можно мне чай? - Можно. Белка тупит. Может, потому что внутри всё дрожит, а, может, просто мозги уже не соображают. После письма-то. "Ты особенная. Мне жаль, что я воткнула в тебя. Сейчас я бы не сделала тебе больно. Я бы хотела целовать твой шрам, чтобы тебе не было так больно. У тебя же остался шрам? Опиши его. Я хочу знать. Какой он?" - Я тоже так печенье ем, - Витька берёт в руки пачку и углубляется в изучение содержимого. Находит целое печенье, выковыривает середину и съедает. - Вот чай. Что вы хотели? Витька жуёт и глотает. - Спасибо. Я хотела с вами поговорить. - Говорите. - Я знаю про вашу переписку с одной из девочек. - Олесей. - С Олесей. - Она пырнула меня. - Это я тоже знаю. И я не по этому поводу к вам. - А по какому? Что, переписки уже запрещены? Или что? Хотите пристыдить меня? Так там ничего нет. И вообще. Витька прищуривает один глаз и делает глоток крепкого чая, замечает ещё одну кружку на столе. Рядом письмо. Узнаёт бумагу и почерк. Вздыхает. - Я по поводу Мани. Зачем вы ходили в больницу? - Стало интересно, - Белка пожимает плечами. Теряет нить разговора, оттого нервничает. - После вашего визита, у нас ужесточили ценз. Теперь я обязана читать и отсеивать всё сугубо подозрительное. И докладывать, куда надо. - А куда надо? И вообще. С чего это после меня? Может... - Не может. Я видела ваши письма, но пропустила. Не знаю, зачем вы это делаете, ищите, вынюхиваете, но это ваше право. Просто будьте осторожны в следующий раз. Мало ли, к кому ваши письма попадут. Белка молчит. Смотрит на Витьку, глубоко думает. - Маня, эта девочка. Мне про неё Олеся рассказала. Она... - Она мертва. Я была на её похоронах. - Все знают, что её хоронили в закрытом гробу. - Кто знает? - Все, - Белка растерялась. Витька отложила печенье, пальцем собрала крошки и отправила их в рот. - Не лезьте в это, а. - Вам-то что? - Ничего. Просто не лезьте, - Витька. - Врач мне врал. - И что? Они все врут. Всегда. Даже когда говорят, что им жаль. И что они не хотели. Белка встаёт, Витька тоже. - Думаете, я не могу отличить правду? Я с малолетками работала. Думаете, я дура? - Думаю, мне пора, - Витька. - Отлично. - Да. Я оставлю вам свой домашний номер, на всякий случай. Вот. Если что, ну, мало ли. - Если что, что? - Белка. - Если что. Просто. Витька замирает на пороге, долго возится с обувью, Белка ждёт, потом закрывает за ней дверь. Сначала на один замок, потом и на второй. Дёргает за ручку, убеждается, что всё закрыто, только потом возвращается на кухню.