Мальва расцветает по весне

Наудачу, следующий день выдался достаточно тёплым для Голых Деревьев. В частности, потому, что солнце пряталось за облаками, а ветра не было совсем. Даже на пустошах. И пускай снег немного колол лапы, это было совсем не так сложно пережить. Мальвокрылая шагала к Стручку. Был полдень, племя отдыхало в лагере, и поэтому иногда воители могли позволить себе встретиться при свете солнца: их всё равно никто бы не обнаружил, потому что мало кто шатался снаружи. Его фигуру кошка заметила издалека и сразу перешла на бег: по Стручку она скучала неимоверно, встретиться с ним хотелось больше всего на свете. Она едва успела затормозить и не свалиться в снег, когда Стручок, заметив её, как дурак побежал навстречу, забавно переваливаясь с лапы на лапу. Бегать он мог не слишком хорошо, и это всегда забавляло Мальвокрылую. А Стручок и рад был её веселить: словно нарочно делал всё, что вызывало у неё улыбку, стоило им встретиться. Он был таким потешным!.. Мальвокрылая, наверное, только за это уже любила его так сильно, потому что никто в её окружении не обладал подобным характером. — Ты пришёл! — вскинув передние лапы, она кинулась на Стручка, запрыгивая ему на спину. — Ты пришёл, пришёл, я так рада! — Ну, это же наш день, я не мог не явиться, — он немного покрутился на одном месте, но сбросить кошку с себя не смог. Мальвокрылая, когда немного поутихла её радость, сползла сама и тут же сунулась под его тёплый большой хвост, чтобы не замёрзнуть на снегу без движения: она шла — было тепло, но никто не говорил, что всё ещё будет тепло, если она сядет. — Я же пропускала свидания, — наконец-то прижимаясь щекой к такому любимому Стручку, Мальвокрылая ощутила себя совершенно счастливой. — Вот и боялась, что тебя не будет. — Но я здесь! — он улыбался, наклонившись так, чтобы быть с ней на одном уровне, заглянуть ей в глаза. — У тебя там, наверное, было много дел. Я всё равно ждал и буду ждать каждый раз. — Больше не придётся ждать, — Мальвокрылая ткнулась носом в его нос и отскочила, лапами загребая снег. Стручок отряхнулся от снежинок, запорошивших его морду, и всеми лапами напал на сугроб — и тот разлетелся во все стороны. Мальвокрылая чихнула, когда снег попал ей в нос, но не сдержала смеха. Со Стручком было так весело, и можно было забыть обо всех проблемах, о революции, о Кролике, которого нужно было старательно оберегать, о будущем племени и Однозвёзда… Это был их день и ничей больше, и никаким другим мыслям Мальвокрылая не позволяла занять голову. Всё, чего ей хотелось — это смеяться вместе со Стручком, загребая снег и подкидывая его в воздух задними лапами — а потом пытаться откатиться в сторону, когда в неё саму летела россыпь белоснежных искринок. — У меня так много новостей! — только когда они прервали игру и Стручок уселся отряхиваться, Мальвокрылая плюхнулась напротив него, даже не заботясь о том, чтобы смахнуть снег с себя и пригладить всклокоченную после по-детски весёлой забавы шерсть. О, видел бы кто, как взрослые воины резвились в сугробах — его бы смех пробрал! — Но все политические новости расскажу в следующий раз. — Ладно, три дня я как-нибудь подожду, — легко согласился Стручок. И Мальвокрылая видела: ему интересно, однако воин держался и не настаивал, понимая, что ей может просто не хотеться говорить о чём-то серьёзном сейчас. И за это кошка была благодарна Стручку: он никогда не был навязчив и подстраивался под любую тему разговора. И, понимая, что тогда нужно занять его мысли чем-нибудь другим, — потому что Стручку всё равно хотелось знать, как дела в её племени и что там с революцией, а Мальвокрылая совсем не желала говорить ему о подозрениях Суховея и о своей не самой лучшей роли во всём этом, — она быстро перешла к тому, о чём так давно — подумать только, они не виделись около недели! — хотела сказать ему: — Мне кажется, в следующий раз мы можем встретиться уже для того, чтобы я смогла навсегда уйти к тебе. Мне как раз нужно два-три дня, чтобы убедиться, что всё хорошо, попрощаться, а тебе — предупредить своих. И, наверное, время действительно пришло: вчера вечером Пустельга сказал всему племени, что Кролика одобрили сами предки. Мальвокрылая не знала, все ли поверили их большой и всё-таки опасной лжи, но разговоров о том, что Однозвёзда жалко, стало как-то сразу меньше. Кошке казалось, что дальше будет проще: Кролика уже принимали. Защищать каждый его шаг больше не было смысла, и она очень надеялась, что всё же не ошибается. — У нас всё же будут котята? — Стручок взглянул на неё немного странно, будто сомневаясь, что это на самом деле правда. — Без всякого сомнения, — Мальвокрылая хлопнула себя лапой по животу, расплываясь в довольной улыбке: она знала, знала, что Стручок обрадуется! Потому что он выглядел действительно счастливым, не просто весёлым, как обычно — в его глазах загорелся какой-то новый, до этого не знакомый Мальвокрылой огонёк. — Я уже начала придумывать имена, — сообщила она. — Можешь тоже подумать об этом на досуге. — Значит, ты действительно скоро придёшь ко мне! — Стручок проигнорировал её предложение, шлёпнул её по голове своим пушистым хвостом, и Мальвокрылая опять чихнула, на этот раз — из-за попавших в нос шерстинок. — Тогда почему не прямо сейчас? А попрощаешься как-нибудь потом, на Совете. — Не-е, — тут же отказалась она. Хотелось, конечно, рвануть следом за Стручком навстречу их светлому будущему, но нужно было окончательно попрощаться с родным племенем. — Три дня подождать. Так мало! И тогда пойдём. — Ладно, — Стручок действительно не выглядел огорчённо. И правда: эти три дня не значили ничего. Они должны были пролететь так стремительно, что и заметить их было бы сложно, и оба воина это понимали. — Я подожду, конечно, я подожду. По сравнению с тем, что мы теперь не будем разделены никакой границей, три дня — это всё-таки ничтожно мало. И это было действительно так. Мальвокрылая теперь ощущала, что всё именно так, как надо, что наконец-то у неё есть все законные основания уйти в Реку, что теперь они со Стручком — семья. Это чувство было так сильно, несмотря на то, что до рождения котят оставалось ещё целых полторы луны, и Мальвокрылая была так счастлива, как никогда, наконец-то осознавая, что её мечта сбылась. Она хотела бы провести со Стручком как можно больше времени, но полдень был коротким. Ещё немного полежав, привалившись к его тёплому боку, Мальвокрылая поднялась, но безо всякой грусти: пора было назад, в лагерь. И теперь ей не было тоскливо расставаться со Стручком, потому что кошка знала: пройдёт всего три дня, и они встретятся. И на этот раз больше не расстанутся. И Мальвокрылая, конечно, первым делом решила сообщить обо всём Кролику. Возвращаясь в лагерь через заснеженные пустоши и обходя по дуге гряду холмов, она думала о том, что скажет отцу, прокручивала в голове разговор, однако когда дело дошло до того, чтобы наконец-то ему всё объявить, получилось всё совсем не так, как Мальвокрылая планировала. Найти Кролика оказалось несложно: он беседовал с Головёшкой. Как обычно, будто других котов в племени не осталось. Мальвокрылой пришлось ждать, когда они закончат, потому что отец её просто не заметил, увлечённый своим разговором. Весь свой настрой за время ожидания воительница растеряла, а ещё почему-то стало вдруг тревожно на душе. Казалось, что кто-то сверлил её очень недобрым взглядом. Мальвокрылая повертела головой, но не заметила никого, кто мог бы так на неё смотреть. Она решила: показалось, это всё от волнения… однако всё равно почему-то было не по себе. И это волнение только разрасталось. Поэтому, когда Кролик наконец закончил свою беседу и распрощался с Головёшкой, Мальвокрылая подошла к отцу — и вместо приветствия, забыв заранее запланированный разговор, выпалила: — В общем, через три дня я ухожу к Стручку. Кролик мало того, что не ожидал подобного заявления — он вообще вздрогнул от неожиданности, когда Мальвокрылая появилась, так как не думал, что она рядом, — ненадолго подвис, будто соображая, послышалось ему или нет. Потом осторожно произнёс: — Так скоро? Это потому, что Пестрянка слышала ваш с Солнцехвостом и Дымовейной разговор? А, Пестрянка. Мальвокрылая и забыла, что вчера вечером поделилась с отцом всем произошедшим. Сейчас же ей казалось, что тогда она развела лишнюю панику: мало ли, что могло привидеться. Кошка не могла поручиться, что это была именно Пестрянка… что она вообще там была. Воображение могло просто разыграться из-за нервов. Так что кошка лишь пожала плечами: — Да нет. Я сама так решила, — и попыталась успокоить Кролика: — Знаешь, не думаю, что Пестрянка действительно там была. Стала бы она следить за нами? — Стала бы, — не согласился отец и тут же обрисовал ситуацию с такой стороны, с какой Мальвокрылая на неё не смотрела, пытаясь себя успокоить весь вчерашний вечер: — Это слишком подозрительно: ты и Солнцехвост, внезапно быстро ставшие своими среди них, уходите куда-то с Дымовейной, и при этом все в курсе, что Солнцехвост и Дымовейная в ссоре. Почему бы ей не проследить? — А ведь она говорила с Дымовейной перед тем, как Солнцехвост увёл её, — неожиданно вспомнила Мальвокрылая. Пытаясь забить голову чем-то другим, чтобы не нервничать, она упустила такую важную деталь! — Я и забыла об этом. Солнцехвост мог ляпнуть что-то лишнее при Пестрянке… Холод вдруг забрался под шерсть. Мальвокрылой стало совсем нехорошо, стоило ей собрать в голове всё, что вчера произошло: внутри как будто всё оборвалось, и она поняла, что зря пыталась себя успокоить. Интуиция недаром предупреждала её о том, что это всё напрасно, что правда — вот она, и заглушить её другими мыслями не удастся. — Уже не думаешь, что показалось? — видимо, заметил её состояние Кролик. — Если знает Пестрянка, знают и революционеры. — И всё это было зря! — воскликнула Мальвокрылая. Переживания захлестнули с головой. — Они теперь в курсе всей правды, если они поверят Пестрянке. Что будет с нами всеми? — Ничего серьёзного, — Кролик явно старался её успокоить, но взгляд его бегал, и кот избегал смотреть на дочь прямо. Мальвокрылая понимала: он сам не знает, к чему всё это приведёт. — Боюсь, придётся накрыть их прежде, чем они накроют нас. Мы знаем их всех, и, видимо, настал этот момент. И это была бы дельная идея, вот только осуществлять её, пожалуй, стоило раньше, до переворота, до ультиматума предводителю. Потому что сейчас возникала одна проблема, и Мальвокрылая тут же её обозначила: — Но тогда Однозвёзд вернётся к власти! Что он сделает с тобой? — Ничего. Я его не предавал. — Он так не считает! А что будет со мной? — и пускай судьба Кролика для Мальвокрылой тоже была важна, и, быть может, даже важнее собственной, она не могла не подумать и о себе. Быть может, это было эгоистично, но кошка не готова была закончить всё вот так. Не сейчас, когда она была почти в шаге от своего счастья. Не сейчас, когда её мечта сбылась! — Я ведь тоже была с ними. Но Кролик, казалось, не видел в этом проблемы: — А ты будешь уже далеко. Уходи в Реку сегодня ночью. Больше ты ничего полезного здесь не сделаешь. — Слишком рано! А как я буду уверена, что это ты разобрался с ними, а не они — с тобой? — и Мальвокрылая не сдержала неосторожных слов: — Если бы ты был настоящим предводителем с девятью жизнями, было бы намного лучше. Если бы Однозвёзд умер сам! От стресса, от холода, от чего угодно… Это было бы просто прекрасно! Кролик стал бы законным предводителем, и никто бы уже не упрекнул его в предательстве, в том, что и он участвовал в свержении Однозвёзда. Никто бы не пошёл против него. Вот только сейчас Кролик был пусть и якобы одобряемым всеми, включая, благодаря обману, Звёздное племя, лидером, но всё же не настоящим. И его положение оставалось шатким, как бы ни старалась Мальвокрылая обезопасить отца. Она понимала: не ей, молодой воительнице, играть в политику. Ей стоило вообще не лезть в это всё. Ей стоило отговорить Солнцехвоста рассказывать правду Дымовейной. Ей стоило позволить Однозвёзду умереть и только потом тормозить переворот, чтобы Кролик был законным предводителем. Ей стоило, если так посудить, вообще как можно раньше настоять на том, чтобы революционеров схватили. А может, ей стоило давно уже уйти в Реку, чтобы не участвовать во всём этом. И пускай её бы грызла совесть за оставленного отца — зато она сама была бы счастлива. Вот только свои ошибки осознаёшь гораздо позже, чем их совершаешь. И оставалось лишь разгребать то, что во многом сама же заварила. Но если бы Солнцехвост не рассказал всё Дымовейной!.. в этом была и его вина. Вот только Мальвокрылая почему-то не чувствовала злости: может, потому, что и её действия стали причиной такой неприятной ситуации. — Не надо так говорить, — между тем одёрнул дочь Кролик и вздохнул: — Я ведь вас прекрасно понимаю. Да, он не лучший лидер, но он всё-таки наш предводитель. Я ведь знаю, что Пустельга вчера наврал, и я даже уверен, что это была именно твоя идея. Как он только тебя послушал? — Потому что мы с ним оба беспокоимся о тебе, вот и всё. Ты тоже не в самой безопасной ситуации! И, конечно, Мальвокрылая волновалась за Кролика, потому что она совершенно не представляла, что могут сделать с ним революционеры, узнавшие всю правду. А ещё она не знала, кто, в случае чего, готов будет вступиться за Кролика. На душе было особенно гадко. Странно получилось: вот только что она была счастлива со Стручком, а вернувшись в лагерь, вновь окунулась в проблемы, проблемы, которые могли стоить жизни ей, Кролику, Солнцехвосту и всем соплеменникам, которые могли бы пострадать, завяжись ещё один внутриплеменной бой… — Но всё не так страшно. Ничего, проблемы решаемы, — будто услышав её мысли, произнёс Кролик, однако в его взгляде читались неуверенность и сомнение. — Боюсь, тебе может быть хуже, если они узнают правду о том, кто ты была среди них на самом деле. Что они тебе могут сделать? Ты думала об этом? Он спрашивал это не потому, что не знал сам. Мальвокрылая понимала: отец хочет подтолкнуть её к принятию правильного, как ему самому казалось, решения. — Я знаю, что они сделают. И мне, и Солнцехвосту, но… — Вот и уходи, — настойчиво перебил Кролик. — Там тебя никто не достанет. Даже если тебе на самом деле показалось, даже если Пестрянка никому ничего не рассказала, всё равно уходи, потому что лучше перебдеть, чем недобдеть. А ты отвечаешь не только за свою жизнь. И это, наверное, стало решающим аргументом. Мальвокрылой пришлось согласиться, так как она сама это понимала, и не время было спорить лишь из-за чистого упрямства: — И правда. Я могу рисковать собой, но точно не котятами. Они этого ничем не заслужили, — она вздохнула, собираясь с мыслями. — Я просто… наверное, я не ожидала, что всё случится так быстро. Ты прав, пора прощаться. Вот и всё. Кошка давно думала о том, что же будет, когда она надумает уходить, но не представляла, что это будет так тяжело, в такой момент, когда ей больше всего хотелось остаться — и одновременно с тем тянуло в новую жизнь, в которой нет и не будет проблем. Точно не таких серьёзных. — Мы с тобой точно ещё не раз увидимся, — Кролик натянуто улыбнулся, будто сам сомневался в том, что говорит. — Давай не будем прощаться, а то такое ощущение, что ты меня заранее хоронишь. Мы уж выкарабкаемся, — и впервые что-то похожее на уверенность промелькнуло в его взгляде. Захотелось расплакаться, чего с ней почти никогда не бывало. Мальвокрылая больно укусила себя за губу: нет, не сейчас. Вот только глядя Кролику в глаза, она явственно читала: это не уверенность в успехе, это готовность пожертвовать собой ради того, чтобы она жила счастливо, чтобы никто не тронул её. Потому что Мальвокрылая знала: она могла взять всю ответственность на себя. Она могла выгородить Кролика, а потом… или сбежать, или погибнуть, если так посудить. Но Кролик не давал ей рисковать собой, и они оба понимали, почему. Потому что у Мальвокрылой было впереди слишком многое. Потому что она должна была вырастить котят и дать им полную, счастливую семью, ту, которой не было у неё самой. Потому что это была не её обязанность — не её, а Кролика, как их нынешнего и будущего предводителя. И как бы ей ни хотелось помочь, Мальвокрылая понимала: отец прав. Она не хотела бросать Кролика, она знала, что он готов жертвовать собой не ради племени, а ради неё, но ничего не могла поделать: правда осталась не за ней. Мальвокрылая не имела права рисковать собой, потому что теперь она была не одна, и она не могла поставить под удар своих котят, которые этого ничем не заслужили, которые были не виноваты в том, что их мать оказалась в самом центре проблем, внутри революции. — Ладно. Тогда я сегодня пойду. Как стемнеет и все уснут. Думаю, Стручок будет только рад, что я приду пораньше. Как-нибудь найду дорогу до их лагеря, уверена, там много следов на снегу. В общем, да. Хорошо. Я ухожу, а ты накрываешь революционеров. На том и порешили. До вечера Мальвокрылая сидела, словно на иголках, её мучило крайне плохое предчувствие, но кошка гнала прочь все эмоции, пытаясь сконцентрироваться на том, что уже к завтрашнему утру она достигнет лагеря Речного племени, и всё наладится. По крайней мере, для неё. И, едва стемнело, а соплеменники стали расходиться по норам, Мальвокрылая кивнула Кролику, незаметно наблюдавшему за ней из темноты — и скользнула за лагерную ограду. Она оставляла позади дом и родных, с которыми даже не успела попрощаться, Солнцехвоста и племянников… Впрочем, всё это было второстепенно. Мальвокрылая собралась с мыслями и кинулась бежать, и снег взмывал в воздух из-под её лап. Она давно не бегала так быстро, будто удирая от погони, будто она была зайцем, за которым охотились. Кошка не знала, как будет искать на чужой территории лагерь, надеялась на удачу и на то, что к утру ей кто-нибудь встретится. Это всё равно было ещё слишком далеко. Пересекла границу Мальвокрылая уже ближе к середине ночи. Не было видно ни звёзд, ни луны, и на незнакомой земле она сбавила темп, переходя на шаг, чтобы случайно не заплутать. Нужно было миновать часть полей, выйти к болотам… кошка пыталась вспомнить, что говорил Стручок о своей территории. Или сначала лес, а потом болота? Впрочем, не важно. Надо было просто идти. И Мальвокрылая шла. Шла до тех пор, пока позади не раздался хруст снега. Она ощутила на себе пристальный взгляд, резко обернулась… — Не так быстро, милая Мальвокрылая, — напротив стояла Пухогривка, недобро так ухмыляясь. Сердце упало куда-то в лапы. Как?! — Стой на месте. Справиться с дрожью в голосе не вышло, когда Мальвокрылая увидела выбирающихся из-за сугроба неподалёку Малонога, Легкопята и Пестрянку: — Что вам от меня надо? Я ухожу. — Никуда ты не уходишь, — отрезала Пухогривка, и голос её звучал по-настоящему жёстко: — Сейчас ты спокойно, без истерик разворачиваешься и идёшь за нами. Нас больше, а ты… — она запнулась, будто хотела сказать что-то другое, но передумала в последний момент: — Ты не слишком хорошо дерёшься. — И зачем вы хотите меня вернуть? — Мальвокрылая всё ещё надеялась, что получится уйти от них с миром, хотя и понимала: всё, это конец, она беспощадно спалилась. — Без меня не легче? Сами решайте свои вопросы, делите власть… Пухогривка шагнула ближе, окончательно отрезая все пути к отступлению, и оскалилась: — Нет. Зайчик на хвосте принёс, что ты нас обманывала и шпионила за нами. Ты думаешь, это можно решить без тебя? Ну всё. Мальвокрылая вздрогнула, понимая, что ей уже не выкарабкаться. Её окружили четыре воина, и шансов выбраться просто не было. Воительница понимала: она их не победит, она одна — и на чужой территории, и у неё просто не было другого выбора, кроме как пойти за своими ещё недавно товарищами. Товарищами, которые уличили её в обмане, — понятно теперь, с чьей подачи, глядя на скалящуюся Пестрянку, осознала, кто именно её сдал, Мальвокрылая, — и теперь, наверное, собирались порешать. Или нет? Хотели бы — давно бы убили, судя по всему, следили за ней от самого лагеря, поняла Мальвокрылая. Значит, им нужно было что-то другое. С трудом совладав с паникой, которая захлестнула её с головой, воительница спросила, на всякий случай отступая на шаг: — И что вы хотите? — Пока что лишь одного: ты возвращаешься в лагерь с нами. А там решим, — спокойно ответила Пухогривка, и в этих словах действительно не было никакой угрозы. А потом прибавила: — И без безрассудства, если жизнь дорога. Смешно!.. Мальвокрылая даже при желании, — а оно если и было, то смешалось со страхом за собственную жизнь, жизни будущих котят, — ничего бы не смогла противопоставить им. Если бы Пухогривка была одна — другое дело, но… их было четверо. И затеять драку или попытаться сбежать — значит, точно умереть, потому что тогда с ней никто церемониться не будет. Это Мальвокрылая прекрасно понимала. И всё, что ей оставалось — развернуться следом за соплеменниками и отправиться в сторону границы, а там — дальше, по уже знакомой дороге, мимо мрачных в ночной темноте круглых холмов, в сторону лагеря. — Не стоило вам с Кроликом решать накрыть нашу революцию, — внезапно хмыкнула Пестрянка, и столько самодовольства было в её голосе, будто она не шпионку поймала, а как минимум одна выиграла целую битву. — Так, глядишь, и ушла бы себе спокойно: что нам до тебя? — Но теперь-то он никого не накроет, пока ты будешь здесь, — поддержала сообщницу Пухогривка, оборачиваясь через плечо, чтобы взглянуть на Мальвокрылую. — У него не хватит духа. — Потому что иначе вы избавитесь от меня? — понимая, что именно её жизнью теперь могут шантажировать Кролика, вздохнула Мальвокрылая. Что же, это было очевидно. Наверное, не стоило трепаться об этом прямо в лагере, но… что есть, то есть. И ничего не изменить. Только думать, как выбраться из всего этого дерьма как можно скорее. А что, если… глядя на полосатую спину Пухогривки, Мальвокрылая вдруг подумала, что можно было бы сказать что-нибудь вроде «Ну и избавляйтесь! Вам тогда точно не жить», однако вовремя передумала. Она подумала о Стручке, о том, что всё это кончится и они всё равно будут вместе: если не получилось сейчас — получится позже. Подумала о котятах, которые никогда не появились бы на свет, если бы после такой опрометчивой фразы её действительно пришибли прямо здесь. Подумала о том, что нужно исправлять всё, что тут произошло, и что бы ни было дальше, это именно её задача. И умереть было не лучшим вариантом. Мальвокрылая просто не могла так рисковать. И всё, что ей оставалось — возвращаться в лагерь, понимая, что ничего не получилось. Она снова оказалась втянута в эти доставшие её окончательно игры бунтовщиков, вот только теперь уже в крайне невыгодном для себя положении.