Лифт

Я был всегда сторонником того, чтобы победу одерживал здравый смысл. А он мне сигналил сейчас огромными неоновыми буквами, что потеря работы в самый разгар выплаты ипотеки не обернется для меня в будущем ничем хорошим. Вот абсолютно ничем! И страх перед этой не очень-то приятной перспективой и не позволял мне позорно бежать с поля боя, спасая свою гетеросексуальность. В общем, делать нечего: трахни страх, как говорится, или он трахнет тебя. Да, ситуация! Как ни поверни, а быть трахнутым придётся. Или жизнью, или негипотетическим мужским орудием… Хотя, как знать? Может, второе я себе надумал, и у Каина даже и мысли обо мне в таком ракурсе не возникало? А я сам тут о нем размечтался, да слюни бахромой развесил? Стоп! Размечтался? О сатрапе? Оговорочка по Фрейду? Неужели мне это чудовище и правда так нравится? До слюнотечения бесконтрольного и мечтаний розовых? Нравится в этом самом смысле? Блин, сознаться себе уже пора, что ссу кипятком я по Каину! Да, да, самым натуральным образом! Ка-апец! — Тимочка? — Хитренько смотрит на меня Элик и потихоньку двигаться в мою сторону начинает. А в глазах такой охотничий азарт горит, что я нисколько бы сейчас не удивился, если бы он на меня лассо накинул или сеть какую-нибудь. — Времечко-то тикает! Котинька Алексеич придёт, а мальчик его не готов. Нехорошо получится. Он человек занятой, ждать дюже не любит! — Я не его мальчик! — злобно рявкаю я и еле сдерживаюсь, чтобы по его слащавой физиономии чем-нибудь тяжёлым не зафинтилить. Бесит, знаете, осознание своей ненатуральности, а тут ещё этот патлатый намеки всякие делает! — Мы просто коллеги по работе. И срать я хотел на то, что он там любит или не любит! Понятно? — Оу, какая чудная экспрессия! — восхищенно заламывает руки Элик, и желание приложить его чем-нибудь увесистым усиливается в разы. — Такая милая остринка в очаровательном малыше! — Да, вы… да, вы… — От ярости и злобы меня охватившей у меня даже слова в предложения строиться перестали. — Садитесь, Тимочка! Константин Алексеевич оплатил все наши места, чтобы вы были единственным нашим клиентом на этот час. Так уж извольте присесть наконец в креслице. Вы же представляете, наверное, что это отнюдь недешевое удовольствие? И насколько недешевое? — На слове «насколько» Элик делает некое ударение. А голосок у него все такой-же сиропный, но смотрит он сейчас на меня, как на котёнка нашкодившего. — Сатрап оплатил все места в зале? — выпаливаю я на автомате. — Да, — самодовольно кивает Элик и аж приосанивается весь. Как будто бы это он выкинул кучу бабла на ветер. — За все шесть мест. Чтобы вам, Тимочка, было удобней. Такая милая забота, правда? И какие у вас прозвища забавные. Сатрап! Надо же! Игры в господина и раба? Милота-то какая! Я в таком очешуе, что даже ничего стилистишке этому и ответить не могу. У Котиньки, походу, вообще форточку сорвало, или это обыденность для него, так деньгами сорить? В общем, подавлен и раздавлен я. И заинтригован, что уж тут скрывать. Даже лестно мне немного. Продажная я все-таки шкура… Брякаюсь я в кресло обессиленно и буркаю: — Если денег девать некуда, так взял бы да премию какую-нибудь работникам выписал, гад. — Какая смешная шутка! — угодливо хихикает Элик и чуть ли в ладоши не хлопает. И сразу же начинает около меня круги наворачивать и нагло меня так рассматривать. — Брильянт! Как есть, брильянт неограненный! Прекрасный, прекрасный образец! Кожа — фарфор! Глаза — светлый топаз! Однозначно, тёплая весна! Однозначно! Контрастность средняя! Клубничный блонд! Ши-икарно! Тёплый, теплый блонд в золото! Пре-елестненько! — бормочет Элик какую-то похребень, за мои волосы нежно так хватается и чуть не кончает от восторга. — Вы уже это, беритесь за дело, что ли? — не выдерживаю я. — Оболванивайте меня скорей и дело с концом! — Оболванивайте? Какой интересный сленг, — хмыкает Элик и вновь бормотать продолжает: — Овал лица — закачаешься! Скулы — порезаться можно! Губы — мечта! Ресницы, как золотом присыпаны! Роскошь! Роскошь! — Слушайте! — взрываюсь я. — Делайте уже что-нибудь! Но только молча! Надоело мне ваш стрекот слушать! — Желание клиента, закон для нас! — обиженно поджимает губки Элик и наконец-то замолкает. Сразу же. Как будто его выключили. Мне делается стыдно немного за свой выпад агрессивный, и тут же желание просыпается прощение у него попросить за свое хамство, но сдерживаю я в себе этот порыв человеколюбивый. Ничего, за такие бабки, что ему заплатили, потерпит, не переломится! Ловлю я себя на этой мысли и сам себе поражаюсь — какая я, однако, пакость меркантильная и бессовестная! Все еще на воде вилами писано, а я уже веду себя, как сучка капризная, своим богатеньким папиком лелеемая. Тьфу! От самого себя противно! — Простите меня, Михаэль, — сдавленно вякаю и чувствую как краской заливаюсь. — Не хотел я вас обидеть… — Ах, да что вы, Тимочка! — восклицает Элик и восторженно по мне глазами шарит. — Какие обиды? Просто у нас клиент всегда прав. А любимый клиент трижды прав. Мы все готовы сделать для вашего удовольствия. Скажете молчать — будем молчать! Петь прикажете — споем! — Когда это я вашим любимым клиентом успел заделаться? — недоверчиво сиплю я. — Так друзья Котиньки Алексееча и наши друзья тоже. И автоматически в разряд наших избранных клиентов попадают, — пожимает плечами Элик и радостно руки потирает. — Ну, что ж, приступим? — Приступим, — киваю. — Только без всяких там извращений, пожалуйста! Обычная стрижка и не более того! — Конечно, сладкий, — мурчит Элик. — Никаких извращений, обещаю. Самая что ни на есть обычнейшая стрижка. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Понимаю! — Вот и хорошо, что понимаете! — фыркаю. Как же меня бесят эти его голубые фигуры словесные. Сладкий! Нашёл сладкого! С моими-то цыпками на руках, да ногтями обкусанными? И ногами волосатыми? В общем, эта голубая фея ножниц и расчески, несмотря на свою внешность расчудесную, поняла все правильно и напердолила мне на голове такую красотищу, что я от шока аж рот разинул сначала. Не подумайте чего! В хорошем смысле в шок-то я впал. Как-то он мне так височки подбрил и челочку асимметрией пустил, что я прямо-таки себя в зеркале не узнал поначалу. Прямо Бред Питт в его годы лучшие. Красавчик с обложки, не меньше. Вот что с людьми правильное обрамление их черепушки делает. В такого-то себя я и сам бы влюбился бы, наверное. Ну, если бы голубочком вдруг и правда заделался. Повертелся я около зеркала и так и этак. Да-а-а! Хорош! Сатрапушка будет в экстазе эстетическом. Или эротическом? Мне теперь только осталось ноготочки лаком прозрачным покрыть, ножки от волосьев избавить, да на интимном месте зайку или ёжика какого-нибудь выбрить — и получай, котяра озабоченная, миленького мыша в подарок! Еще ленточкой голубенькой перевязать, и вообще ништяк будет! — Тимочка! Вы прекрасны! — воркует Элик и восхищенно ножками подрыгивает. Как будто по малой нужде ему приспичило или по большой даже. С его штанами эпичными, с мотней этой — а-ля «слон насрал» — даже и незаметно бы было, если и казус какой физиологический вдруг произошел бы. От сильного волнения чего только приключиться не может. Можно и обделаться ненароком от такой бурной радости, которую Эличек сейчас демонстрирует. — Мужик должен быть чуть красивей обезьяны, — выдаю я ему народную мудрость, а сам хмурюсь. Вот всегда хотел быть чем-то гориллообразным, могутным и волосатым, чтобы у окружающих приступы паники возникали при виде меня, а уродился каким-то существом эльфическим. Просто смотреть смешно. А еще и задница моя какая-то не в меру скульптурная получилась. С дурацкими ямочками на крестце! В общем ужас-ужас! Бубню я, значит, недовольно, но Элик меня не слушает, а продолжает ногами скать и руки от восторга заламывать. Творческая личность. Что с него взять? Он и Эдичку притащил с рецепшена, чтобы он красотой моей неземной полюбовался. Эдичек сделал кисло-сладкую мину, типа: «Оу! Крутяк крутецкий!» А у самого глазки злые и губки чуть подрагивают обиженно. Что? Съел, гений чистой красоты? Понял теперь, что не по зубам тебе Константин Алексеевич? Да-а-а, а я действительно по Каину сбрендил! Вон как ретивое во мне взыграло! Еще чуть-чуть и в белокурые кудряшечки Эдика вцеплюсь и мордой по полу тягать начну. От ревности. Чтобы неповадно было на чужих мужиков смотреть! Пристрелите меня, пожалуйста! Неужели это в моей голове такие мысли рождаются? Ну почему я такой изврат ненормальный? Влюбиться в мужика это ужасно, конечно, но влюбиться в своего тирана-начальника ужаснее вдвойне, если не втройне! Сижу я, значит, рефлексирую под восторженный клекот Элика — Эдик под благовидным предлогом куда-то слился — и вдруг взгляд на себе чувствую. Вот прямо всем взглядам взгляд! Я ещё не вижу хозяина взгляда этого, а мурашки размером с кулак по мне уже резво так бегают! Оглядываюсь и замираю. Каин глядит на меня в упор, глаз не сводит. И не моргает даже! Смотрим друг на друга, как загипнотизированные. Даже Элик моментом проникнулся и трещать перестал. Хорошая картинка для кино бы получилась. Тут бы ещё музыку какую-нибудь пустить проникновенную, и вообще от восторга сдохнуть можно было. Да я и так, если честно, сдохнуть готов. От страха только. Уж больно голодно сатрап на меня пялится! Глаза черные и горят огнём нехорошим. Как есть хищник на охоте! Помогите! Захлопнулась ловушка! Не уйти тебе мышонок из мышеловки! Что же делать? Домой к нему я однозначно не поеду! Это надо вообще самоубийцей быть, чтобы в логово к хищнику своими собственными ногами шкандылять! Прикинуться мертвым не получится… А может больным заделаться? Вот выход из положения! Делаю я страдальческое лицо и за живот хватаюсь. У Каина вмиг физиономия вытягивается, и этот блеск тягучий из глаз улетучивается. Подскакивает он ко мне и хватает меня на руки, как какую принцессу полуобморочную: — Что с тобой, Тима? — Живо-от… — выдаю я предсмертный хрип и для верности глаза прикрываю. — Вот я как знал, что то мороженое лишним было! — расстроенно восклицает Каин. — Срочно домой. Там я займусь твоим лечением. А я дурак ещё радовался, что ты так ешь хорошо. Надо было тебе рот скотчем заклеить, чтобы не жрал в три пуза! Михаэль, прости, — кивает сатрап обалдевшему и онемевшему Элику и прямо со мной на руках к выходу и подрывается. — Э-э-э! Я сам! — пытаюсь возмутиться я, но кто бы меня слушал! Так и болтаюсь на руках начальника моего куклой безвольной. А чего мне остается-то? Только ждать, что дальше будет…