Весь мир — театр (Totus Mundus Agit Histrionem)

      «Горностай и бочка» оказался скромным пабом в двадцати минутах ходьбы от Монтегю-стрит, и изнутри он выглядел еще скромнее. Обои и бар с подсветкой подсказывали, что когда-то это было заведение для среднего класса, а состояние потолка и пятна на полу — что те дни давно миновали. Всё было укутано саваном уныния, и, стоило нам переступить порог, как стало очевидно: чужаков здесь не любят.       Свое пиво мы, однако, получили и уселись в углу зала, откуда легко можно было наблюдать. Холмс к своей кружке почти не притрагивался, а меня пить заставлял.       — Мы не шпионим, — заверил он меня, — но нужно быть убедительными.       — Вы актер — не я.       — Цыц. Подыграйте мне.       Он внезапно громко засмеялся и застучал по столу, всем своим видом демонстрируя неуемное веселье. По его знаку я засмеялся тоже, сначала неуверенно, потом так же громко.       Скоро мы вызвали достаточно любопытства, чтобы с заполненного стола встал мужчина и медленно и демонстративно направился к нам.       — Вы, юнцы, тут нечасто бываете, — сказал он, остановившись над нашим столом и скрестив на груди руки. Ростом он до Холмса не дотягивал, да и до меня тоже, но это с лихвой компенсировалось широким бицепсом, колючей бородой и блеском в глазах. У него была квадратная челюсть, толстый мясистый нос и шрам, деливший бровь пополам.       — Да мы только зашли пропустить по стаканчику, вот и все, — ответил Холмс чужим голосом — скрипучим, гнусавым, безо всякого намека на идеально поставленное произношение. — Кто ж знал, что вы тут такие угрюмые. А чего, умер кто?       — Ну вообще-то да, — сказал детина. — Будем вам признательны, если вы проявите уважение и заткнете глотки.       Холмс изобразил ужас: приоткрыл рот идеальной буквой «О» и даже сумел покраснеть.       — О, приятель! Ну я же не знал! Могу я?.. Следующий за мой счет. Я настаиваю. И простите нас, умоляю.       На мой взгляд, Холмс слегка перестарался, но детину он своим отчаянием в равной мере поразил и очаровал.       — Ну, отказываться не будем. Извинения приняты.       — Билл Эскотт, — протянул руку Холмс. — А это мой друг...       — Джон Уотсон, — сказал я, прежде чем успел придумать псевдоним.       Мужчина пожал нам руки и представился Чарли Типпингом.       — Присоединяйтесь к нам. — Мужчина показал на толпу в трауре.       — Только выпивку захватим, — сказал Холмс и приказал мне следовать за ним. Пока мы ждали заказ, он наклонился ко мне и зашипел: — Не надо было говорить настоящее имя!       — Сами хотели, чтобы мы вели себя естественно, — зашипел я в ответ. — А фальшивое имя — это самое неестественное, что я могу сейчас придумать. Я просто забуду на него откликнуться и завалю всю игру.       — Если нас разоблачат, они сумеют вас найти.       — И как они узнают, что это мое...       Перед нами поставили поднос со стаканами и кружками, и Холмс меня увел.       — Что ж, остается только одно: не дать им себя разоблачить.       Холмс не обратил на меня внимания.       — Джентльмены. — Он опустил поднос на стол. — Мои глубочайшие соболезнования. Видать, замечательный был человек, раз его так любили.       Раздались всеобщие выражения согласия и благодарности. Холмс подцепил ногой стул и сел.       — Иногда, — заявил он, — мне кажется, что лучше вспоминать вслух: делиться историями и славить прожитую жизнь.       Идея никому не понравилась.       — С чего ты взял? — спросил кто-то под бормотание другого: «За кого он себя держит?»       — Я потерял своего старика, — Холмс снял шапку и прижал к груди, — меньше трех лет назад. Месяц хандрил и молчал, ни с кем не разговаривал. А потом вот Уотсон, — он махнул на меня рукой, — заставил выговориться, и оно вроде как полегчало.       На этот раз во всеобщем шёпоте послышалось больше согласия.       — Если хотите, можете молча пить свое пиво. Но если выговоритесь — хуже ж не будет, а? Давайте начнем с малого: где он работал?       — В Лицеуме, — сказал Типпинг. — Актером.       — Актером! Я мало актеров знаю, они вообще что за люди?       Я только восторгался, как легко лилась из Холмса ложь. Как естественно. Он мигом покорил их всех, и они были готовы рассказать ему все на месте. Я примостился рядом и молча слушал, не понадобится ли где поддержка.       Ничего ему не понадобилось. Пару раз я подтверждал его слова, но во основном просто слушал дифирамбы покойному Оррику Стерлингу и узнавал все его секреты. Его уважали за то, что он мог много выпить, прежде чем отключиться; что он всегда угощал тех, кто не мог купить себе сам; что он любил петь, но вспоминал об этом после седьмой или восьмой пинты; что он всегда мог отвести приятеля домой, даже если сам едва на ногах держался; что он гордился своей профессией и не терпел от незнакомцев выпадов в эту сторону; что он был из простого народа, чего никак нельзя было сказать, глядя на него из зала, — сыном работника доков и уборщицы.       Холмс наверняка что-то из этого знал и так, если не все, но слушал с глубоким вниманием каждого из все более и более шумной группы приятелей. Я не знал, что из этого окажется полезным, но на всякий случай запоминал, если Холмс вдруг спросит.       — А как он кулаками махал! — заревел Типпинг и поднял пинту. Его бурно поддержали. — Мы еще ставили, сколько он продержится, прежде чем перевернет стол или вмажет кому-нибудь, — пояснил он Холмсу. — Однажды он про это узнал и разнес тут все в тартарары.       — Опасный парень, — серьезно отметил Холмс. Типпинг пожал плечами.       — Он и сам не всегда понимал, сколько в нем силы.       — Часто в драки встревал?       Обычный вроде вопрос, но я вдруг понял: Холмс нащупал ниточку и полон намерений дойти по ней до конца.       — Нет, в последнее время не очень, — сказал Типпинг. — С тех пор, как загулял с той девушкой...       — О, у него была подружка? — полюбопытствовал Холмс.       — Какая-то хористка из театра, — ответил Типпинг. — Крохотная, ветром сдунет. Не видел глаз красивей.       — Они долго встречались?       — Да где-то пару месяцев. Ничего серьезного. А хотя, бог его знает. По нему было не сказать. О самом важном он не болтал.       — Она, наверное, страдает, — вздохнул Холмс и компанейски ткнул Типпинга в бок: — А другие поклонники у нее были?       Тот покачал головой.       — Точно не я. Моя старуха с меня шкуру сдерет. Добрая она душа, моя старуха.       Мы засмеялись, но я понял, что он не шутит. По его улыбке было видно, что жену он любит.       Холмс не слезал:       — Значит, соперников у него не было.       — Ну, за ту-то никто не дрался.       — А за кого? У него еще кто-то был? Или не из-за подружки дрался?       Типпинг вдруг нахмурился. Я ткнул Холмса под столом. Слишком прямолинейно, все поймут, что мы вынюхиваем. Холмс меня понял и беспечно откинулся на спинку стула.       — Это я к чему? — сказал он. — У вашего мистера Стерлинга, кажется, врагов вообще не было.       — Да были, конечно. — Холмс послал мне полный триумфа взгляд. — Старые знакомые, которые решили, что он слишком высоко забрался. Франты, с которыми он цапался. Парни, у которых он отбил подружек. Красивый был, зараза, девки за ним так и вились.       — Он с кем-нибудь ссорился из-за девушки? — спросил Холмс.       Типпинг покачал головой. Мне показалось, что он заверяет в этом скорее себя, чем Холмса.       — Ну, может, пару раз.       — Когда? — спросил Холмс. У меня внезапно по спине пробежал холодок: он зашел слишком далеко. Типпинг поднял голову и сощурился.       — А тебе-то что?       — Я всего лишь... — Холмс примирительно поднял руки, но его перебил другой приятель Стерлинга — имени его я не запомнил, — он вскочил со стола и ткнул в Холмса пальцем.       — Так и знал, что видел тебя где-то! — закричал он пьяным голосом. — Ты из его труппы, ты тоже актер!       — Нет, — быстро ответил Холмс. — Кажется, вы ошиблись. Мы никогда не были...       — Его я не знаю. — Он указал на меня. — Но ты точно... Ты Холмс, да? Ты чертов принц.       — Мы засиделись, — сказал Холмс мне, и дважды повторять не пришлось. Я тут же встал и направился к двери. — Вы ошиблись! — прокричал он через плечо, выходя наружу.       И мы бы вышли, если бы чья-то рука не схватила меня за воротник и не развернула. Я выкрутился, но за нами на улицу вышли как минимум четверо. Холмс развернулся к ним лицом, загородив меня, и, сдаваясь, поднял руки.       — Послушайте, — громко сказал он, — мы не хотим никому зла. — Грубый говор простолюдина исчез и сменился обычным его идеальным произношением. Мужчины опешили, но не остановились и вытолкнули нас уже на середину улицы.       — Кем ты себя вообразил, черт тебя дери? Задаешь тут вопросы.       — Вынюхиваешь про бедного Оррика.       — Суешь свой нос в чужие дела.       — Ты же его знал! Почему притворился, что не знал?       — Я хочу узнать, кто его убил, — сознался Холмс. — Я должен все про него узнать, чтобы выяснить, у кого мог быть на него зуб.       — И ты решил, что мы с этим как-то связаны?       — Я решил, что это весьма вероятно. Он что-то сделал, что-то сказал, кого-то знал, и это как-то связано — я еще не знаю как — с его смертью.       — Хочешь сказать, он сам виноват? — заорал самый здоровый из них.       — Нет! — влез я, не в силах больше молчать. — Кому-то его смерть была выгодна, и мы хотим узнать почему.       — Ну, мы-то вам ничего не скажем, правда, мужики?       С трех сторон нас окружали пьяные, разозленные, да еще и в трауре мужчины. Я оглянулся в поисках возможного оружия.       — Неа, не скажем.       — Мы пойдем, — сказал Холмс и поднял в воздух руки, чтобы их разжалобить. Но было поздно, я видел, что они уже настроились помахать кулаками.       — Сначала мы вас разучим совать нос в чужие дела.       Круг сужался.       Для человека, очевидно не привыкшего к уличным дракам, Холмс держался весьма прилично. В тот вечер, когда мы познакомились, он мне хвастался, что для сцены его обучали фехтованию, ну, а меня в армии обучали кулачному бою, несмотря на положение хирурга — или как раз из-за него. Я умею блокировать удары, направленные в ребра и лицо, могу сбить противника с ног и прижать лицом к брусчатке, могу уйти от удара и обернуть его себе на пользу. Один раз я услышал крик Холмса и уже почти обернулся, но последующий за этим хриплый стон принадлежал не ему. Я уклонялся от ударов и возвращал их, чувствуя, как в ушах шумит кровь и колотится в груди сердце. Приблизившись к Холмсу, я получил дружеский тычок локтем, давший мне понять, что он в порядке.       Но их было слишком много, и сбежать мы не могли. Четверо на двоих — это слишком, пусть эти четверо и пьяные. Я повалил одного из них на землю и тут же увидел, как Холмс получил локтем в глаз и упал. Я подскочил к напавшему на него и отправил его в канаву, но стоило подать руку Холмсу, как я получил кулаком по спине и коленом по ребрам одновременно.       Я задохнулся и, покачнувшись, упал. Вдохнуть уже не получилось, и стремительное приближение камней замедлилось только моими вытянутыми руками. В глазах стало темнеть, и я понял: все кончено.       Потом раздался какой-то резкий шум, глухой удар, и сквозь туман моего мозга прорезался полицейский свисток. Руки Холмса подхватили меня под локти и подняли.       — Давай. Быстрее, бежим.       Мы побежали, сначала спотыкаясь, потом, заслышав крики констеблей, быстрее. Друзья Стерлинга кинулись за нами, но их остановил другой констебль, прибежавший на свист. Мы проскочили, а они попали как раз под его дубинку. Холмс ликующе вскрикнул, схватил меня за руку, и мы удрали в ночь.       Через четыре улицы пульс стучал у меня в висках, и я не мог сделать и вдоха. Холмс перешел на шаг и послал мне сияющую улыбку.       — Что ж, все оказалось не так плохо, правда?       — Да нас чуть не убили!       — Ерунда. Мы прижали их к стене. Еще пара минут, и нам бы пришлось объясняться за безжизненные тела перед юными полисменами.       — По-моему, вы слегка преувеличиваете. Ладно, куда мы идем? Это Бейкер-стрит, нам же в другую...       — Ну вообще, нам сюда. Почти.       — Мы так доберемся обратно к вам?       — Мы придём ко мне.       — Я запутался.       — Монтегю-стрит — всего лишь временное пристанище. Я туда прихожу, только когда... ладно, я все объясню через минуту. — Он вынул из кармана колечко ключей, перебрал их и вставил нужный в замок двери с номером 221. Дверь с полукруглым оконцем сверху была черная и блестела в свете ближайшего фонаря. Холмс втянул меня внутрь.       — Холмс, — прошипел я.       — Наверх. Будьте хорошим мальчиком. Миссис Хадсон не возражает, что я прихожу и ухожу, когда захочу. Я только черкну ей записку.       Я открыл было рот потребовать объяснений, но сдался и закрыл его снова. Я не дождусь от него ничего, пока мы не устроимся, а до тех пор я намерен осмотреть его лицо. Синяк сам о себе не позаботится, а Холмс не железный.       Он накарябал что-то на листе бумаги, оставил ее на столике в коридоре и провел меня наверх. Темно было, хоть глаз выколи, но Холмс прошел мимо меня и уверенно толкнул дверь. Я услышал, как он чиркнул спичкой и зажег лампу.       — Проходите.       Он закрыл за мной дверь. Мы стояли в уютно обставленной комнате, очевидно холостяцкой, с двумя окнами в эркерах, выходящими на Бейкер-стрит. Слева был камин, справа обеденный стол, а между ними кушетка с двумя креслами. У камина лежал роскошный меховой ковер, а в углу напротив окна стоял большой дубовый стол с бюро, весь заваленный бумагами и заставленный стеклянной посудой. Между столом и книжным шкафом, битком набитым книгами самых разных размеров, я заметил закрытую дверь, а у окна — ухоженный фикус в фарфоровом горшке.       — Что мы здесь делаем?       Холмс прошел мимо меня и зажег еще одну лампу. Свет выхватил зеркало над камином и всякую всячину на полке: персидскую туфлю, воткнутый в дерево нож, маленькие часы с маятником и фарфоровую лошадь.       Холмс повернулся ко мне и снял потрепанную куртку.       — Это моя квартира.       Я покачал головой.       — Холмс.       — Долгая история.       — Значит, несите холодную воду и садитесь, будете рассказывать, а я обработаю лицо и костяшки.       Он ослепительно мне улыбнулся и скрылся за дверью. Глаз еще не успел заплыть, значит, он действительно не так сильно пострадал.       Я снял кепку и пальто, оставил у двери туфли и в носках и жилете опустился на кушетку. Через пару минут вернулся Холмс с тазиком и полотенцами и поставил мне на колени.       Я намочил полотенце и принялся за его ладонь.       — А теперь объясняйтесь.       — В театре про это место не знают. В ту клетушку на Монтегю-стрит я тоже никого не приглашал, но держу ее на всякий случай. Костюмы все равно все там, так удобнее.       Я почти спросил почему, но в последний момент решил дать ему возможность объяснить все самому. Холмс вздохнул.       — За эту квартиру платит брат. Я говорил, что обойдусь и без нее. Думаю, его оскорбляет моя работа, и он предпочитает притворяться, что у меня ее вообще нет. Считает, на сцене я разбазариваю талант.       — Я считаю, вы используете свой талант там, где ему самое место. — Я аккуратно вымыл каждую костяшку от грязи и крови, пока ссадины не показались мне достаточно чистыми.       Холмс грустно улыбнулся.       — Наверное, я мог бы и по-другому его применять. Но я люблю сцену. — Он помотал головой и протянул мне другую руку. — Как бы то ни было, в труппе не должны знать, откуда я родом.       Я усмехнулся.       — А теперь вы меня уверяете, что на самом деле вы джентльмен? Якшаетесь с актерами, потому что они вам нравятся?       — Именно это я и говорю, — огрызнулся Холмс. — Моя семья — сельские сквайры. Брату не кажется, что мне место на сцене.       — А кто ваш брат?       Холмс зашипел и дернул рукой.       — У него небольшая должность в британском правительстве. Он, видимо, считает, что я должен пойти по его стопам. Надо мне сидеть весь день за столом, а вечерами таскаться в его ужасный клуб.       Я промыл полотенце и спросил:       — Как ваше зрение?       — Нормально, — ответил Холмс и вздрогнул, когда я дотронулся до его лица.       — Слепых пятен нет? Ничего не расплывается? Не двоится?       — Нет.       — Сильно болит?       — Когда нажимаете — болит. А так нормально.       — Нужно приложить лед. У вас есть? Или холодный компресс, на худой конец. Завтра, скорее всего, выступят еще синяки. Почему в труппе не должны знать про это место?       Холмс вздохнул, забрал у меня полотенце и аккуратно прижал к лицу.       — Они думают, я сирота. — Он смотрел на меня одним глазом. — Они думают, у меня никого и ничего нет, что я чудо-ребенок с Друри-лейн*, поднявшийся из самых низов. Если они узнают, кто мой брат, ко мне уже не будут относиться по-прежнему.       — Думаете, кто-то может проследить за вами до дома и узнать?       — Нет. Мне просто не нравится эта квартира. Она вся Майкрофтская. И слишком большая. Не люблю один занимать столько места. На Монтегю-стрит, по крайней мере, нет лишней комнаты.       — Вам бы соседа найти.       Я откинулся на спинку. Холмс опустил полотенце и задумался. Я убрал с красивого высокого лба влажную прядь волос.       Он улыбнулся.       — Может, и найду, — сказал он и поцеловал меня.       Я поспешно опустил тазик на пол и заключил его в объятия. Он распутал ноги, уложил меня на подлокотник и улегся между моих ног, животом прижавшись к паху. Я взял его лицо в ладони и целовал его в ответ. Он просунул руку между моей спиной и кушеткой и стал вытягивать из брюк рубашку. Я приподнялся, чтобы помочь. Ребра все еще ныли, но я не обращал на них внимания и сосредоточился на гибком, податливом мужчине в моих руках.       Холмс медленно меня целовал и гладил кожу под сорочкой. Я решил тоже вытянуть полы рубашки из его брюк. Он на вкус слегка отдавал пивом и кровью, и я постепенно проникал все глубже, добираясь то того, что подо всем этим. Он улыбнулся, слегка отодвинулся, позволив мне последовать за ним, поймал мой язык у себя во рту и мягко пососал. Я застонал, и он снова наклонился, завладевая поцелуем.       Я ожидал, что он тут же меня разденет, чтобы предаться буйному разврату, но ему, казалось, нравилось просто целоваться. Я гладил его по влажным волосам, гладил шею и плечи, сжимал руки и бока, а поцелуи все не прекращались. Они становились то мягче, то глубже, то замедлялись, и я чувствовал его твердость между бедрами, но его она вроде как и не волновала. Мои усы оставляли следы на его верхней губе, щеке, и он упивался этим ощущением. Сердце мое колотилось, член стал твердым как камень, и жарко было до ужаса. Я начал под ним вертеться, чтобы получить больше прикосновений, и он приподнялся на локтях, прижимаясь ко мне пахом.       Тут поцелуй наконец прервался; я вздрогнул и застонал вслух, чувствуя, как по нервам разливается наслаждение. Я уже успел позабыть, что это такое, и сначала его не узнал, но знакомым было возбуждение — настолько, что у меня перехватило горло. Я поцеловал Холмса снова, чтобы скрыть рвущиеся наружу эмоции.       Холмс оперся коленями о мои бедра и медленно, лениво потерся. Я вцепился в его руки и уронил голову на подлокотник, тяжело дыша. Холмс нежно прикусил мой кадык, прошелся поцелуями по шее до самого уха, потом вниз по челюсти, потом снова поцеловал мой приоткрытый рот — и все это, не переставая тереться об меня пахом.       — Есть что-то, что вы не желаете мне показывать, — замерев, тихо произнес он.       Я стыдливо кивнул. Я не хотел обнажаться перед ним — пока. Я уклонился от этого вчера ночью — господи, неужели это было только вчера? — и у меня была на то причина. Я сам не могу смотреть на себя без содрогания, зачем ему это?       Я сглотнул и посмотрел ему в глаза. Он улыбался — не жалостливо, но понимающе.       — Когда будете готовы мне это — их — показать, тогда и покажете. А пока позвольте...       — Да. — Я не стал ждать, пока он найдет приличное выражение. — Я вас остановлю, если...       — Хорошо. — Он резко ко мне прижался. Я вскрикнул от неожиданности, и он широко улыбнулся. — Я думал об этом с тех пор, как вы согласились со мной выпить.       — О чем?       Он поцеловал меня еще раз, прошептал мне в губы: «Ш-ш-ш» и сел на пятки. Погладил мои бедра, пробежался пальцами по вставшему члену и бросил на меня застенчивый взгляд из-под ресниц. Юркие пальцы быстро справились с застежкой на брюках, а я помог ему расстегнуть кальсоны.       — Какой же потрясающий, господи, — пробормотал он, высвобождая мой член. В его тонких белых ладонях он казался особенно большим и румяным, и я покраснел от одного этого зрелища. Головка уже была влажной; Холмс провел по ней пальцем, потом пальцем — по губам. Собственный стон я услышал словно бы со стороны.       — Об этом, — сказал он и склонил голову. Я почувствовал сначала горячее дыхание, а потом нежное прикосновение кончика языка. Губы сомкнулись вокруг меня, ладонь легла на бедро, и я застонал, ощутив, как медленно вхожу в горячий рот.       Я на ощупь нашел затылок Холмса, мягко погладил и скорее почувствовал, чем услышал одобрительное мычание. Я уронил голову на подлокотник и дышал в потолок, а этот грешный рот вбирал меня с каждым разом все глубже и глубже, пока я не уперся в стенку горла.       Холмс поднял голову, чтобы перевести дыхание, и сглотнул. Я притянул его к себе за подбородок и поцеловал. Он громко застонал, и я почувствовал у него на языке свой собственный вкус. Он усмехнулся, прикусил губу и вернулся к своему занятию.       Иисусе, это длилось вечность. Вчерашнее возбуждение вернулось и дало о себе знать, и когда Холмс принялся сжимать в пальцах мошонку и гладить ладонью мою грудь, я испугался, что не протяну долго.       — Холмс, — выдохнул я, краснея от жара и смущения. — Погодите, Холмс, я...       Он медленно поднял голову, дразняще проведя губами по стволу. Я вздрогнул, зажмурился и открыл глаза, только когда он меня отпустил. Темный взгляд был полон решимости.       — Дайте мне минуту, — прошептал я. — Слишком... Слишком много.       Он улыбнулся медленной, порочной улыбкой, и у меня в животе все сжалось от возбуждения. Я неровно выдохнул.       — Милый мальчик, — почти шепотом произнес он, и я сжал его пальцы на своем бедре, — я должен вам кое в чем признаться. Мои фантазии не ограничивались мольбами о пощаде.       — Правда, что ли?       — Да. Я эммм... надеюсь, вы не поймете меня неправильно, но я был бы вовсе не против, если бы вы приняли более активное участие...       — Вы имеете в виду... — Я дернул бедрами и залился краской, когда головка члена стукнула его по нижней губе.       — Именно это, — закончил за меня Холмс, широко улыбаясь. Его лицо у меня между ног, в дюйме от возбуждённого члена, выглядело до крайности непристойно. Мало того, вокруг глаза начал темнеть кровоподтек, делая Холмса опасным, пугающим и невероятно привлекательным на вид. — И не только. Пожалуйста, не... Не держите себя в руках ради меня. Я хочу почувствовать, как вы распадаетесь на части.       От этих слов мой член дернулся, и Холмс сжал его основание и снова взял в рот. Он подмигнул мне и опустился ниже, вырвав у меня стон. Я расслабился, позволяя зародиться внутри медленному, горячему клубку желания. Холмс ущипнул меня за бедро. Я задвигал бедрами, раздвинул их шире и толкнулся, опершись на подушку. Он двигал головой в одном ритме со мной. Я вздрогнул и толкнулся сильнее.       Тонкая ладонь скользнула мне под рубашку, цепкие пальцы нашли правый сосок и с силой ущипнули. Я ахнул и дернулся, заглушив его стон. Огромный член растягивал его губы, и по нему стекала слюна. Господи, как мне хотелось кончить. Получится весьма обильно, в последнее время мне было не до самоудовлетворения, я даже не помню, когда в последний раз пытался. Внезапно стало стыдно: что Холмс обо мне подумает? Но он погрузился в свое дело, весь отдался ритму моих бедер и напряжению мускулов. Он знает, как я близок к финалу.       Он переключился на другой сосок, погладил его и ущипнул. Сосок словно был напрямую соединен с членом. Я отчаянно застонал, пытаясь предупредить Холмса, и он ущипнул меня еще сильнее. Я зашарил руками по его затылку, за ушами, по плечам, снова по волосам, ища за что уцепиться. Он тихо застонал и сжал меня еще крепче.       Я уже его чуствовал, оргазм, неминуемую тугую волну, что неслась прямо в пах.       — Холмс!       Он коротко кивнул и сжал пальцы вокруг моего члена, вбирая меня быстрее и глубже.       Получив разрешение, я уронил голову и позволил оргазму затопить себя быстрой, стремительной, шумной волной. Член стал твердым до невозможности, бедра дернулись, и меня накрыло. Я закричал от восторга и облегчения. Холмс держал меня крепко, держал до тех пор, пока я не вернулся на грешную землю.       Я почувствовал, как он сглотнул, и поднял голову: опухшие губы, стеклянный взгляд, исчезла ладонь, лежавшая у меня на груди.       — Подождите, — я толкнул его в плечо, все еще ловя ртом воздух, — дайте... позвольте мне, пожалуйста.       — Да, боже, да.       Холмс сел, и мы вместе раздели его ниже пояса. Он лег на противоположный подлокотник. Член у него был длинный и тонкий, как сам он, и почти касался пупка. Я жадно вжался носом в кудрявые черные волосы и глубоко вдохнул. Холмс громко выругался. Тогда я провел языком по всей длине и вобрал его всего.       — Уотсон! — Он вцепился пальцами мне в волосы и толкнулся. — О Господи, да! Пальцы, Уотсон...       Пришлось вынуть изо рта член, чтобы намочить пальцы, но только на мгновение, после которого я вновь взял его в рот и прижался влажным кончиком пальца ко входу. Холмс всхлипнул, раздвинул бедра и подался навстречу. Когда я ввел палец внутрь, мышцы тут же туго его сжали, и у меня во рту дернулся его член, когда он достиг пика с громким криком. Я задержал дыхание, пока волнами наполнялся рот, и слушал слишком громкие в тихом доме стоны.       Когда Холмс расслабился, я вынул палец и вытер его и рот платком. Холмс лежал развалившись, прикрыв глаза рукой, его грудь тяжело поднималась. Он дважды облизывал губы и набирал воздуха, чтобы что-то сказать, но так и не сказал, только вздыхал. Спустя несколько минут он пришел в себя, убрал руку с лица и сел.       — Вы, — сказал он, — полны сюрпризов, доктор.       Я довольно улыбнулся.       — Поцелуйте меня еще, — потребовал он и потянул меня к себе за рубашку. Мы поменялись местами: теперь я лежал между его бедер, опираясь на локоть и спинку кушетки. Плечо тут же заболело, но я предпочел сосредоточиться на гладком языке у себя во рту.       Он был такой теплый, весь: голый живот, прижимавшийся к моей груди, обнимающие меня руки, бедра у моих икр. Я чувствовал, как возвращается в норму его сердцебиение и как поднимается и опускается его живот. Щеке было тепло от его дыхания. Он нежно гладил меня по шее, плечам, волосам и лицу.       — Останьтесь, — прошептал он между поцелуями. — Пожалуйста?       — А хозяйка возражать не будет? — Я с закрытыми глазами ткнулся носом в его нос. Размышляя о том, как идеально его бока и бедра ощущаются под моими ладонями, я понял, что увяз слишком глубоко.       Холмс тихо засмеялся.       — Она слишком хорошо меня знает. Давайте, у меня есть лишняя сорочка вашего размера.       Дверь скрывала комнату маленькую и гораздо более опрятную, чем гостиная. Очевидно, ею не часто пользовались. Холмс снял рубашку и накинул мышиного цвета халат, а потом зарылся в шкаф в поисках обещанной сорочки. Сунув мне ее в руки, он произнес:       — Я пойду умоюсь, вернусь через минуту. — И исчез в коридоре.       Я осторожно разделся: ребра начали болеть. Тщательно осмотревшись в зеркале — следы мушкетных пуль я старался игнорировать и сосредоточиться только на том месте, куда пришлось предательское колено, — я решил, что ничего не сломано, только синяки останутся, и натянул сорочку.       Холмс, как обещал, вернулся через пару минут, бесстыдно сбросил халат и полез в шкаф за второй сорочкой. Я сидел на кровати и любовался тонкими долгими линиями плеч и бедер, изгибами мышц под алебастровой кожей.       — Как вы? — спросил он, присаживаясь.       — Я чуть шире вас в плечах, — я подергал шнурки сорочки, — но подойдет.       — Я спрашиваю про ребра, — улыбнулся Холмс.       Я порозовел.       — Жить буду.       — Как вам нравится спать?       Я поколебался. Возбуждение от драки — и всего остального — продержит меня без сна всю ночь или принесет кошмары. Я понятия не имел, как ответить на такой вопрос.       — Ложитесь с краю, — сказал Холмс и пролез мимо меня. Я лег на здоровый бок, и он накрыл нас обоих лоскутным одеялом и прижался ко мне всем телом. Ноги у него были холодные, но я знал, что вдвоем мы быстро согреемся.       Как же странно, еще два дня назад я бродил по Лондону уверенный, что не найдется во всем мире ни единой живой души, к которой бы я мог привязать свою — друга ли, семьи или любовника. И вот я лежу в постели прекрасного, смелого, сумасшедшего на всю голову актера в его секретной роскошной квартире, чувствую животом его руку и затылком — спокойное дыхание, и вроде как тут мне самое и место.       Я уснул.