Весь мир — театр (Totus Mundus Agit Histrionem)

      Утро застало нас в обратной позиции; помню, как среди ночи перевернулся на другой бок и притянул к себе бормочущего во сне Холмса, и вот я обнимаю его со спины и упираюсь только что пробужденным (и оттого нетерпеливым) членом ему в зад.       Поначалу, забывшись, я придвинулся ближе и потерся о его спину, но потом ко мне вернулись воспоминания о прошлой ночи. Сумев не подпрыгнуть от удивления, я замер, а потом осторожно высвободил из-под него руку.       Он застонал и поймал меня, вернул обратно и толкнулся назад. В полусне, вероятно, он положил мою ладонь себе на грудь и прижал, уверившись, что там она и останется, а затем потянулся к моим бедрам.       — Холмс.       Он что-то пробормотал. Рука скользнула к подолу рубашки и потянула вверх; мне нужно было либо помочь ему, либо позволить сорочке зацепится за гениталии. Естественно, я решил помочь. Когда сухая, теплая, ухоженная ладонь сомкнулась вокруг меня, я резко выдохнул Холмсу в плечо, и он довольно усмехнулся.       — Вот так, — пробормотал он, медленно меня поглаживая и проверяя реакцию. Когда я вздрогнул и прижался к нему, зажав между нами его руку, он отпустил меня и стянул через голову свою ночную рубашку. Он бросил ее в угол кровати, а мне открылся вид длинного тела с грациозными изгибами спины и бедер, исчезающих в складках одеяла.       Он посмотрел на меня через плечо, улыбаясь и прикрыв глаза. Волосы падали ему на лоб. Синяк под глазом выглядел не так страшно, как я ожидал, но он все равно вздрогнул, когда я аккуратно до него дотронулся.       — Прошу прощения, — прошептал я и приподнялся на локте.       — Не стоит.       Он поцеловал меня, сначала мягко, потом настойчивее. Член мой заинтересованно дернулся, и я почувствовал губами улыбку Холмса. Он снова подвинулся, согнул колено и слегка раздвинул бедра, чтобы я легко между ними проскользнул.       — Ох.       Холмс ухмыльнулся и лег на подушку, возвращая мою руку на свой член.       Член был теплым и твердым, и потребовалось совсем немного, чтобы он стал еще и скользким. Я гладил и дразнил головку, оттягивал крайнюю плоть, а Холмс извивался и только сильнее сжимал бедра. Я опустился на подушку и просунул под Холмса руку, мой рот снова оказался на уровне его позвоночника. Толкаясь, я прикусил его шею. Он тяжело задышал и схватил меня за бедра, притягивая их ближе.       Я подчинился. Он сжал бедра сильнее, и я вздрогнул, двигаясь быстро и резко. От моего возбуждения его бедра скоро стали влажными, и я скользил с легкостью. Холмс извивался, ему явно хотелось раздвинуть стиснутые бедра и сильнее толкнуться в мой кулак. Я увеличил скорость ладони, и вот он уже выдыхает мое имя и изливается мне на пальцы. Я тут же последовал за ним. Мы лежали, не разжимая объятий, разгоряченные, и тяжело дышали.       — Там тазик у окна, — тихо сказал Холмс через пару минут. — Если вам не трудно.       Я встал, снова надел позаимствованную сорочку и намочил в воде полотенце. Холмс вытер бедра и мою руку и усадил меня обратно на кровать. Потом перегнулся через меня к тумбочке и сунул в рот сигарету.       — Почему Ш. Скотт? — спросил я, не отрывая глаз от его губ.       Холмс глубоко затянулся и выдохнул облако дыма.       — Хороший вопрос.       — Зачем вообще было придумывать псевдоним? По той же причине, по которой нужна вторая квартира?       Он хмыкнул и предложил мне сигарету. Осмелев после всего что случилось, я вынул ее из его губ.       — Уступил матери. Она пришла в ужас, когда я подался в актеры. Требовала не трепать имя. Было уже поздно, конечно, но брат убедил меня не пользоваться хотя бы первым именем. Словно это избавит ее от стыда за сына, у которого такая работа. Боится, что люди болтать будут, я думаю.       Губы его изогнулись в тонкой улыбке.       — Они не видели вас на сцене.       — Брат видел. — Холмс пожал прекрасным обнаженным плечом. Мне захотелось впиться в него зубами. Он забрал у меня сигарету и сделал затяжку. — Сказал, что не желает повторять этот опыт.       — Как ваше лицо? — сменил я тему.       Холмс скривил пародию на улыбку.       — Болит. А ваши ребра?       — Нормально, — солгал я и дотронулся до места, где обещает налиться синяк. — Нам повезло.       — Кое-что они нам не рассказали, — задумчиво проговорил Холмс. Облачко дыма окружило нас и растаяло в воздухе.       — Они нам много чего не рассказали.       — Да, но там есть что-то конкретное, что мы не должны были узнать. Стерлинг что-то натворил. У них на лицах было написано: случилось что-то плохое, и каждый из них подумал, что это могло стать причиной смерти. Может, просто женщина. Помните, что Типпинг говорил о его женщинах? Что Стерлинг их часто менял. Может, он обидел кого-то до Лили. Кого-то из семьи, которая могла отомстить.       — Возможно.       — Не хватает информации, — пробормотал Холмс. — Черт, черт, черт. Ну почему нельзя было поспрашивать их подольше.       — Дальше нас бы размазали по брусчатке.       Я провел ладонью по его голой спине и поцеловал в ключицу. Он предложил мне сигарету и, когда я покачал головой, затянулся в последний раз и метко отправил ее в камин.       — Наверное, нужно идти в полицию. — Он подался ко мне и положил голову мне на плечо. — Узнать, бывал ли там Стерлинг. Может, на него дело заводили.       — А вы не думаете, что полиция будет против нашего участия?       Холмс усмехнулся.       — О, я в этом уверен.       В дверь постучали. Я подскочил, но Холмс только повернул голову.       — Да?       — Доброе утро, мистер Холмс, — произнес женский голос. — Я прочитала вашу записку. Вы, наверное, поздно вчера вернулись.       Холмс подмигнул мне и ответил:       — Боюсь, что да, очень поздно. Надеюсь, мы вас не побеспокоили.       — Вовсе нет. Вы с вашем гостем собираетесь завтракать?       Холмс рассмеялся при виде моих пораженно распахнутых глаз и все так же с улыбкой сказал:       — Да, если будете так любезны.       — Хорошо, сэр. Я вернусь через десять минут.       За дверью послышались удаляющиеся шаги. Я возмущенно ущипнул Холмса за руку.       — Ой, да ладно! — Он смеясь оттолкнул мою руку. — Я же сказал, она слишком хорошо меня знает.       Я перевернул его и прижал к кровати.       — И часто тут бывают гости?       И только тут понял, что у меня нет никакого права задавать такие вопросы. Удивительно, но Холмса мое собственничество не оскорбило, а, скорее, обрадовало. Он обвился вокруг меня всеми конечностями.       — Никогда.       — Что, совсем никогда?       — Ну, почти никогда.       Я поцеловал его, и он с жаром поцеловал меня в ответ. Мы отвлеклись на несколько минут.       — Нужно вставать, дорогой мой. Миссис Хадсон ни за что не подаст завтрак, пока я в чем мать родила.       Я слез с кровати и стал собирать разбросанную по комнате одежду, стараясь при этом не слишком упиваться удовольствием от его ласкового обращения. Не снимая сорочки, я натянул белье и брюки и бросил взгляд через плечо на Холмса, голышом стоящего у шкафа ко мне спиной. Когда я сменил сорочку на рубашку и уже застегнул пуговицы, Холмс встал позади меня, обнял за талию и положил подбородок мне на плечо.       — Чай или кофе?       — Кофе, — ответил я, удивленный внезапным прикосновением губ к своей щеке.       Он отпустил меня, выглянул на лестничную клетку и проорал:       — Миссис Хадсон! Два кофе, пожалуйста.       Когда вошла домовладелица с завтраком и кофейником, мы уже оделись. Холмс — в коричневый халат, а я в свою вчерашнюю одежду, только пиджак не стал надевать. Миссис Хадсон оказалось милой добродушной женщиной лет пятидесяти с аккуратным пучком седеющих волос на затылке. При виде меня она и глазом не моргнула, но удивилась, что я встал при ее появлении. Холмс, вольготно откинувшийся на спинку стула, представил нас:       — Миссис Хадсон — доктор Джон Уотсон, Уотсон — моя потрясающая, преданная и многострадальная домовладелица миссис Хадсон.       — Очень приятно с вами познакомиться, — несколько натянуто произнес я.       Она метнула в Холмса хитрый взгляд.       — Взаимно. Уверена, мистеру Холмсу тоже было приятно.       У меня запылало лицо. Холмс рассмеялся.       — Миссис Хадсон, прекратите смущать беднягу.       — Прошу меня простить, доктор, — сказала она улыбаясь, но без капли сожаления. — Джентльмены, если вам что-нибудь понадобится...       — Мы крикнем, — закончил Холмс.       — Я бы предпочла звонок, — сказала она, выходя, — но вы никогда не звоните.       Она закрыла за собой дверь.       — Ей-богу, — пробормотал я себе под нос и сел, все еще красный. Чтобы скрыть смущение, я принялся снимать крышки с блюд на подносе.       Такого обильного завтрака у меня давно не было. В армии даже медиков кормили скромно, а по возвращении я старался обходиться кофе и поджаренным хлебом. Здесь же настоящий пир: яйца всмятку, бекон и сосиски, жареный хлеб с маслом, печеные томаты и грибы, картофельное пюре. Холмс положил мне всего и лишил таким образом возможности притвориться, что я не голоден, а себе положил вдвое меньше. Пока я наслаждался завтраком, Холмс развлекал меня байками со сцены и скромно клевал из тарелки. Когда я, наконец, налил себе вторую чашку кофе, я поинтересовался, уж не собирается ли он пренебречь стараниями домовладелицы.       — Я думаю, — отмахнулся он. — Переваривание пищи отнимает слишком много энергии.       — О чем думаете? Вы же знаете, что тело берет энергию из еды, да? Даже мозг?       — О Стерлинге, о ком еще, — сказал он, вертя в руках чашку. — Допивайте кофе, доктор. Вам нужно заскочить переодеться? У нас множество дел до шестичасового звонка.       Я совсем замешался от такого количества стремительных, как удары рапиры, вопросов. С чего начать? В конце концов я определился:       — Шестичасового звонка?       Холмс вскочил из-за стола и ушел в спальню       — В театре! — прокричал он оттуда. Он порылся в шкафу и вышел уже в костюме. — И занавес в восемь.       Он обернулся и заметил выражение моего лица.       — Сегодня понедельник. У нас представление.       — У вас актер умер.       — Да, вы правы.       Холмс вернулся в гостиную, застегивая на ходу пиджак. Этот костюм был пошит гораздо аккуратнее, чем простой вчерашний, и идеально облегал фигуру, подчеркивал широкие плечи и узкую талию, длинные руки и ноги. Я отвел восхищенный взгляд, вспомнив, что полминуты назад еще возмущался.       — Вместо него выйдет Нед Бинэм, если его отпустят, конечно. Если нет — Квинси Дадли. Театр не может прекратить постановки, даже в подобных случаях.       — Шоу должно продолжаться, — произнес я нараспев.       — Именно. Работа прежде всего. Вы сегодня со мной?       Я колебался. Больше всего мне хотелось оставаться рядом с ним и сопровождать его во всех делах, даже если дела означали покупку носков, а не расследование убийства. А потом я представил, как это выглядит со стороны: военный врач вернулся с поля боя и бегает, как собачка, за каким-то актером. Я не считал себя выше Холмса, скорее я был уверен, что он может найти себе дела поважнее, чем мое развлечение. Мне нужно искать работу. Нужно жить в гостиничном номере, за который я уже заплатил.       Холмс, кажется, заметил мои раздумья, потому что произнес с надеждой:       — Возможно, вечером?       В простом и безвкусном номере, вмещающем все, что я нажил. Я вспомнил детство в Шотландии, роскошное постельное белье, пылающий в камине огонь и гору подарков под рождественской елью. Сейчас весь мой уют заемный, но все же нужен и он.       — Вечером — возможно.              

***

      — Вам стоит чаще приходить домой, — сказала в коридоре миссис Хадсон и похлопала Холмса по щеке. Он смущенно отстранился, но нежно ей улыбнулся. — Не знаю, что вы нашли в той клетке, у вас же здесь все есть. И знаете, что я всегда в вашем распоряжении, мистер Холмс.       — Я не могу, — вздохнул Холмс, схватил миссис Хадсон за руки и прижал их к груди. — Я не переживу, если кто-нибудь узнает.       Она похлопала его по груди, и он отпустил ее руки. Мгновение они смотрели друг на друга — мать и приемный сын, — а потом Холмс накинул пальто и сказал:       — Я вернусь очень скоро, миссис Хадсон. Обещаю.       — Ловлю на слове. Доктор, приятно было с вами познакомиться.       Я покраснел, пробормотал что-то в ответ и вышел вслед за Холмсом. Он от смеха чуть ли не пополам сгибался.       — А вы на короткой ноге с женщинами, Уотсон, — поддразнил он, пока мы шли по улице, залитой холодным утренним светом.       — Чтобы вы знали, — выпятил я грудь. — Я на своем веку встречал женщин трех континентов.       Он засмеялся еще сильнее.       — Трех! А какой третий? Нет, погодите, я сам угадаю.       Он остановился посреди тротуара и развернул меня к себе за плечи. Минуту, наверное, он меня изучал, прищурив глаза и усиленно думая, подмечая детали пальто, брюк, ботинок, лица, волос и шляпы. Не знаю, что он мог увидеть: какую-то одежду я одолжил у него.       — Австралия, — наконец заявил он с уверенностью ясновидца.       — Господь всемогущий, Холмс! Но как..?       — То, как вы выговариваете некоторые слова, сигнализирует о том, что в Австралии вы провели формирующие годы. Достаточно формирующие, чтобы встречаться с женщинами. Хотя тогда, скорее, еще с девушками. — Он ткнул меня в бок.       — Мы были молоды, — признал я.       Он взял меня под руку и довел до угла, до пышущей жаром и запахом масляного дыма станции метрополитена. Там он сжал мою руку и напомнил — словно я мог забыть:       — Сегодня вечером.       — Здесь?       Он кивнул.       — В одиннадцать. Я захвачу с Монтегю-стрит ваш пиджак.       — Хорошо, — сказал я, чувствуя, как в груди сжимается сердце. — Ни пуха ни пера.              

***

      Весь день я занимался тем, что старался не думать о Холмсе. Получалось плохо. Загадка в нем занимала меня не меньше остальной его личности: что его дернуло пойти в этот бар, не владея абсолютно никакой информацией, и начать вытягивать детали из завсегдатаев?       Синяки на ребрах к вечеру разболелись только сильнее. Весь день я пролежал в постели с холодным компрессом, вслух в пустоту комнаты проклиная собственную глупость и втайне приятно взволнованный своей выходкой. Быть рядом с Холмсом того стоило.       Что могло заставить кого-то убить вот так человека в театральной кладовой? Месть — единственный мотив, который приходил мне в голову. Чистая, ничем не замутненная ненависть. Но место убийства должно же что-то означать. Холмс решил, что это кто-то из труппы, у кого был доступ за кулисы, и, как бы ни ужасала меня эта мысль, не согласиться с ее логичностью я не мог. Работать с человеком несколько месяцев — и убить его. Нужно быть сущим дьяволом.       Другими словами, если убийца рискнул совершить свое дело прилюдно, значит, с убитым он не был в дружеских отношениях. Он не мог пойти с ним домой или зайти в выходной, не вызвав подозрений. Той ночью Стерлинг собирался уходить с мисс Селларс — может, убийца просто воспользовался единственным шансом застать Стерлинга одного?       Но зачем было делать это именно той ночью? Очевидно же, что злодеяние сразу же раскроется. Должно быть, что-то его к тому подтолкнуло. Мисс Селларс в коридоре? Может, он религиозный фанатик и его возмутила их интрижка? Но ведь о ней давно все знают?       Размышления сопровождали меня и за ужином. Я горел желанием обсудить их с Холмсом, но одиннадцать часов приближались все медленнее и медленнее. Я сверлил взглядом минутную стрелку, пока наконец не решил, что уже можно выходить. Я понимал, насколько это глупо: провести день в собственной постели, чтобы на ночь лечь в чужую.       Я шел по Бейкер-стрит на свет из окна на первом этаже. Легкий стук в дверь привлек самого Холмса, а не его домовладелицу: он с надеждой приоткрыл дверь и, узнав меня, распахнул ее, сияя улыбкой.       Глаз его выглядел страшно. Сливово-смородиновый цвет окружал со всех сторон припухлость под нижним веком. Отек небольшой, и на том спасибо.       — Вы же не выходили на сцену в таком виде? — сказал я, когда он втянул меня внутрь.       — Ах, это? — Холмс дотронулся до скулы. Он закрыл за мной дверь и, предоставив секунду привыкнуть к темноте и теплу, поцеловал в губы. — Дорогой мой Уотсон, для этого есть грим.       Он взял меня за руку и повел наверх.       — Выпьете? — предложил он, снимая с меня пальто и сажая на кушетку перед камином. Пока я нежился в тепле от пляшущего огня, Холмс рылся в буфете. — Ага! Я знал, что тут должен быть бренди. — Он помахал бутылкой. Я кивнул.       Холмс дал мне стакан и, откинувшись на подушки, закрыл глаза.       — Вот это ночка, ей-богу. — Он выдохнул и потер лицо. — Кажется, пошли слухи. Про Стерлинга. Народу было битком, Ирвинг сильно жалел, что не отменил представление.       — Он должен был, — с жаром сказал я. — Дать вам один выходной после всего этого — это бесчеловечно.       Холмс приоткрыл здоровый глаз и устало мне улыбнулся.       — Не отказываться же нам теперь совсем выходить на сцену.       — Вы устали.       — А. — Он толкнул меня коленом. — Мы знаем, кто в этом виноват.       Я покраснел и отпил бренди. Холмс растянул губы в довольной улыбке.       — Ваш пиджак на стуле.       Я посмотрел на пиджак, дотронулся до рукава и снова обернулся к Холмсу.       — Что вам сказали про глаз?       У него на лице появилось виноватое выражение.       — Лили Селларс злится. Весь вечер со мной не разговаривала, только реплики подавала. Ей рассказали про стычку, конечно.       — Больно?       — Страшно.       Я молча допивал бренди, слушая треск огня в камине и ровное дыхание Холмса. Он вроде как заснул, но через пару минут очнулся, помотал головой и выпрямился.       — Простите меня, Уотсон, — пробормотал он, часто моргая.       — За что же?       — Я просто олицетворение гостеприимства: пригласил вас, только чтобы вы смотрели, как я сплю на диване.       — А я и не против, — сказал я и отставил стакан. — Кто-то должен уложить вас спать.       Я взял его за руки и помог встать. Он наклонился ко мне и позволил отвести себя в спальню. У кровати он замешкался.       — Боюсь, я вас снова разочарую. Второй раз за такой короткий срок — мне должно быть стыдно.       — Холмс. Вчера в пылу потасовки и… всего остального я почти не чувствовал боли, но сегодня ребра мои болят страшно.       — Ох вы бедняга. — Он слабо похлопал меня по боку. — Ложитесь со мной, и не будем слишком напрягаться.       Он переоделся в ночную сорочку, а я просто разделся до белья. Когда я осторожно опустился рядом с ним, он укрыл нас одеялом. В теплом мягком свете настольной лампы я любовался расслабленным лицом Холмса, изучал его черты со всеми их недостатками: поразительный орлиный нос, безупречную кожу, синяк на глазу, бледный шрамик в уголке челюсти, красивые высокие скулы и тонкие выразительные губы. Внезапно он открыл глаза и ухмыльнулся. Я покраснел, пойманный с поличным.       — Разузнали что-нибудь еще про Стерлинга?       Холмс легко переключился на другое.       — Ничего. Сложно совать нос в чужие дела, когда он так недавно умер и все еще горюют.       — А себя вы ко всем не причисляете?       Он пожал плечами и повернулся на спину, и теперь мы лежали плечом к плечу.       — Конечно, я считаю себя частью труппы. Они моя семья последние пять лет.       — Все равно, не похоже, чтобы вы чересчур горевали.       — Мы со Стерлингом все равно близко не общались. Это не оправдание, конечно, и его смерть меня не радует, но возбуждение от загадки перевешивает во мне боль потери. Я ужасный человек, да?       Я пожал плечами. Смерть на всех действует по-разному — это я хорошо знаю.       — А что Бинэм — его отпустили?       Холмс со свистом втянул воздух и сел.       — Не отпустили! Улика указывает на него, и полиции, конечно, хватило такой банальности.       — Что еще за улика?       — Нож. — Он оперся на локоть и положил ладонь мне на сердце. Он не мог не чувствовать, как оно колотится, и вовсе не от страшной темы разговора. — Складной нож, которым убили Стерлинга. Оказалось, это нож Неда.       — Вроде бы все очевидно.       — Фу, Уотсон. — Он похлопал меня по груди и, когда я зашипел, извиняюще скривился. — Его могли украсть. Его могли потерять. Серьезная улика, ничего не скажешь.       Он потянулся через меня, чтобы выключить свет, и устроился под боком, положив голову мне на грудь. Когда он бездумно принялся теребить пуговицу моей сорочки, от семейной простоты этого жеста у меня ком встал в горле. Я накрыл его ладонь своей, чтобы удержать на месте и успокоить.       — Я столько всего должен узнать, — прошептал Холмс в темноту. — Я должен добраться до сути.              

***

      Первым сигналом кошмара стал песок под ботинками. Но кто я такой, чтобы сигналы помешали мне избежать припадков беспокойного разума? Я могу только покориться и нестись вперед по разворачивающейся впереди тропе ужаса из памяти и воображения.       Песок плывет и проникает в ботинки — я чувствую его между пальцами. На периферии зрения маячат друзья-однополчане, солдаты, другие медики. Огромная полная луна льет на пустыню скудный голубой свет.       В плече медленно рождается сосущее ощущение: я смотрю вниз и вижу расползающееся по мундиру темное кровавое пятно. Тут же понимаю, что такое же пятно растет на лопатке, и если ничего не сделать, я умру от потери крови. Боли нет: во сне не кажется странным, что нет и самой раны. Но кровь течет.       Мы ждем. Палатки первой помощи поставили в самом тылу, позади кавалерии и артиллерии. Нам ничто не угрожает. Но я-то знаю, что нас ждет, и ничего не могу поделать. Не могу предупредить товарищей.       Послышался стрекот винтовок и грохот пушек. Их развернули прямо на нас, и к грохоту добавились крики гази. Крики наших солдат.       Луна куда-то подевалась, и ночь неожиданно сменилась солнечным днем. Крови на мне больше нет — она вернется позже. Прибывают раненые, сначала на носилках — с пулями, порезами и без частей тела, — потом — на плечах товарищей, а потом приползают сами. Песок пропитывается кровью и просачивается в ботинки, а я зашиваю раны и вынимаю пули. Одному не по силам ампутировать столько конечностей. Других врачей нет. У меня на руках умирают ребята, а я ничего не могу поделать.       Потом в плечо вонзается пуля, и я понимаю, что фронт свернулся. Я побежал, утопая в песке, прижимая к туловищу бесчувственную руку, среди трупов, непохожих на моих товарищей, непохожих на людей. И тут вторая пуля вонзается в бедро.       Ничего не видя от боли и страха, я падаю на песок, уверенный, что настал мой смертный час. На плечо не легла рука помощи, и не прозвучало приказа встать и бежать. Гази наступают.       — Уотсон! — Холмс склонился надо мной и сжал мое лицо в ладонях. — Джон. Джон, проснись. Это просто кошмар, мальчик мой, проснись.       — Я не сплю. Я...       Наполняющая все тело боль сбежала в одно место — в бок.       — Ш-ш-ш. Ш-ш-ш, все хорошо.       Я кивнул и бездумно схватился за плечо. Оно пульсировало в такт с кровоподтеками на ребрах. Холмс сел и потянулся включить лампу.       — Не надо.       — Уверены?       — Да. Все в порядке.       — Простите, Уотсон, но по голосу не скажешь. — Но все равно лег рядом и положил руку мне на грудь. — Хотите рассказать?       Я покачал головой.       — Ну и ладно. — Он чмокнул меня в щеку. — Хорошо, это не мое дело. Афганистан?       — Холмс, — простонал я. Он скривился.       — Виноват. Вы же не вернетесь туда снова, нет?       — Нет.       — Заснуть сможете?       — Не знаю.       — Ну тогда я надеюсь, вы не будете против, если я закурю, — тихо сказал он и потянулся за трубкой из вишневого дерева.       Я смотрел, как загорается и гаснет табак, вдыхал его успокаивающий и уже знакомый аромат и слушал ровное дыхание Холмса. Уткнулся лицом ему в плечо, а он гладил меня по спине. Мы молчали, а когда в щель между штор пробрался розовый рассвет, встали.